Пселл полагал, что у кормила государственного корабля должен находиться не «сравнявшийся с ангелами» муж, а человек практической сметки, не брезгующий мирскими делами. Эту практическую сметку философ и теолог Пселл проявляет не только в отношении дел государственных, но и своих собственных. Как: упоминалось, уже в царствование Константина Мономаха Пселл стал весьма состоятельным человеком, харистикарием ряда монастырей в Константинополе и провинции. Процветание этих монастырей, приносивших ему, видимо, немалый доход, весьма заботило писателя, который в ряде писем просил своих адресатов, главным образом провинциальных судей, о всяческом содействии. В одном случае Пселл проявляет даже определенные хозяйственные познания и практическую оборотистость, подробно рассказывая в письме, какие усовершенствования он собирается ввести в монастырском хозяйстве одной бедной обители, чтобы оно начало приносить доход.
Человек, умеющий ценить радости жизни, обладающий сметливым практическим умом, Пселл в то же время не был лишен сострадательности и сочувствия к людям. Если писатель никогда не играл первых ролей в придворной иерархии, то всегда оставался влиятельным человеком при дворе. Его содействия постоянно искали, заступничества и протекции добивались. «Меня, как тебе известно, очень многие люди одолевают просьбами, не знаю уж, потому ли, что я люблю многих, или потому, что меня любят многие», — замечает он в одном из своих посланий (Курц—Дрексль, II, с. 153). О том, что шутливые слова писателя соответствуют истине, можно судить по составу его эпистолографических сборников, где большую часть писем занимают бесконечные ходатайства за родственников, друзей, бывших учеников, знакомых, а то и вообще малознакомых друзей, «друзей его друзей». Примечательно, что Пселл при этом очень редко ссылался на какие-то особые достоинства своих протеже, почти не апеллирует даже к христианскому милосердию адресатов, но приводит обычно простые «человеческие мотивы»: объект его просьб беден, болен, пережил большое горе, нуждается в помощи. Для тона и стиля этих писем характерна, например, очень «человеческая» просьба, отправленная к судье Македонии Хасану: у какого-то нотария заболела жена. Пусть Хасан отмерит дни на дорогу, даст три-четыре дня на пребывание дома и отпустит нотария к жене; если жена умерла, нотарий ее оплачет, если жива, — обрадует (Сафа, V, № 39).
Интересно, что готовность помочь другу или простое человеческое сострадание ставится Пселлом выше скрупулезного исполнения законов, закрыть глаза на которые он побуждает в одном из писем своего корреспондента (Курц — Дрексль, II, № 252).
Такого рода предложение характерно для Пселла, нравственные идеи которого очень далеки (обстоятельство, весьма необычное для средневекового человека!) от всякого ригоризма. В центре нравственных представлений писателя находится человек, а не абстрактные требования морали, извне ему предписанные. Отсюда и та огромная роль, которая отводится Пселлом обстоятельствам, ситуации в мотивировке и оправдании человеческих поступков и действий.
Характерен в этом отношении эпизод, имевший место в период почетной ссылки Иоанна Мавропода в Евхаиту. Мавропод засыпает Пселла письмами, умоляя заступиться перед императором и помочь ему вернуться в столицу. Он даже самолично собирается явиться в Константинополь, чтобы обратиться с просьбой к Константину Мономаху. В связи с этим Пселл дает советы своему бывшему учителю: пусть Иоанн, войдя к императору, не хмурит брови, не упоминает ни о наветах на него, ни о своих страданиях, ни о желании бежать из Евхаиты. Мавроподу надо сменить муз на харит, т. е. проявить приятность нрава. Опытный царедворец, как режиссер, подготавливает будущую сцену (используем выражение самого Пселла). Он опасается, как бы Мавропод не явился «без маски» и не испортил бы всего «лицедейства». Впрочем, и это не страшно: Пселл у самого порога примет Иоанна и приспособит его к «драме». Контраст между двумя людьми, близкими друзьями (поклонником уединенных занятий, прямым и нечестолюбивым Мавроподом и изворотливым придворным Пселлом) здесь очевиден.
В связи с этим и многочисленными другими эпизодами можно вслед за другими биографами писателя наградить его обидными эпитетами, обличающими его сервилизм и «оппортунизм». Вряд ли, однако, это способствовало бы уяснению нравственной сути личности писателя. Как в политических представлениях, так и в нравственных устоях Пселла проявляются удивительная (позволим сказать: не средневековая!) широта и гибкость, которые являются признаком высокоразвитого интеллекта, строго не связывающего себя определенной доктриной. Эта интеллектуальная и нравственная всеядность имеет, как известно, две стороны, в ней сила и слабость писателя. «Ценнейшее качество интеллекта, — пишет современный исследователь проблем интеллигенции, — смотреть на вещи под разными углами зрения, умение встать на чужую точку зрения — легко превращается в собственную противоположность, в беспринципный эклектизм»[13].
