Однако самый большой порок византийских императоров, по Пселлу, — нежелание слушаться благомысленных советников и стремление решать все самим. Пренебрежение советниками писатель именует «неизлечимой болезнью», «нелепой привычкой» царей.
Примечателен и образ «идеального царского советчика», которого фрагментарно, несколькими штрихами в разных частях «Хронографии» рисует Пселл. Такой советчик представляется писателю в образе не монаха-аскета, не сурового учителя добродетели, а политика-прагматика. Люди, мнящие, будто они сравнялись с ангелами, воображающие себя стоящими выше всех земных дел, не умеющие применяться к обстоятельствам и людям, не могут принести пользы царю и государству. Напротив, философ, не чурающийся государственных дел (а таковым Пселл прежде всего видит самого себя!), — идеальная фигура на роль императорского советника.
В самих императорах, естественно, кроме тех, в царствование которых писалась «Хронография», Пселл усматривает больше недостатков, чем достоинств. Ничего необычного для византийской историографии в этом нет: культ и обожествление царской власти в целом сочетаются в произведениях историков с самой уничтожающей критикой по адресу отдельных представителей царствующего дома[11]. Однако склонный к обобщениям и проведший всю свою сознательную жизнь в непосредственной близости от царей, Пселл идет значительно дальше своих предшественников. По его мнению, изъяны характера и пороки — неотъемлемое свойство чуть ли не любой царственной персоны. Даже древние «образцовые», прославленные многочисленными панегиристами императоры имели пороков много больше, чем добродетелей. Что же можно сказать о новых царях, из которых никто до конца своих дней не сумел сохранить добрых душевных свойств? Причина заключается в тех ударах судьбы и неблагоприятных обстоятельствах, которые преследуют императора на всем его жизненном пути и изменяют к худшему его нрав.
Тем не менее — и тут Пселл опять-таки остается в рамках традиционных византийских политических представлений — никакой бунт, даже против самого дурного самодержца, не имеет оправданий, ибо он нарушает божественный порядок и столь необходимое для существования государства «равновесие».
Такова в самых общих чертах «политическая доктрина» Пселла, которую он с удивительной последовательностью для столь непоследовательного писателя проводит в «Хронографии». В этой доктрине очень мало оригинального, почти любое ее положение мы можем встретить в сочинениях современников писателя: Михаила Атталиата, Иоанна Скилицы, Продолжателя Скилицы, Кекавмена. Названные историки расценивают свою эпоху как период упадка, все они признают необходимость «гармонии» государства, что подразумевает также равновесие между гражданским и военным сословием, говорят о «добродетельном» государе, радеющем о благе подданных, как о главном залоге благополучия империи и единодушно осуждают мятеж, если его даже поднимают против «дурного» царя. Конечно, на общем фоне византийских политических представлений XI в. при специальном исследовании обнаруживаются многочисленные различия и нюансы, в которых, собственно, и проявляется своеобразие позиции отдельных авторов[12]. Немало таких специфических черт и во взглядах Пселла. Но сейчас речь о другом. Вряд ли к этому писателю и историку вообще можно применять мерки, годные для его современников.
