Панегирические речи Пселла начинаются обычно с введения, где писатель сообщает о своих намерениях, чувствах и иногда обстоятельствах, при которых состоится декламация. Потом следуют сообщения о роде героя (в строгом порядке — о родине, предках и о родителях), затем говорится о его рождении, воспитании и обучении (последнее часто подразделяется на обучение красноречию и юриспруденции). Сообщив обо всем этом, Пселл переходит к основной и самой значительной части — «деяниям», где повествует о славных делах, поступках и изречениях своего героя, и заканчивает сочинение эпилогом, содержащим или прямое обращение к хвалимому лицу, или утешительное слово к его родственникам. Такая схема была установлена еще позднеантичными теоретиками, и сам писатель неоднократно признает необходимость ей следовать, хотя однажды (весьма любопытный факт!) объясняет ее уступкой вкусам публики. Иногда структурные элементы в речах переставляются или опускаются вовсе. Впрочем, это обстоятельство не должно давать пищи для каких-либо обобщений: почти любая система для своего упрочения охотно допускает небольшие отступления от собственных канонов, и уже теоретики античной риторики не только мирились с небольшими нарушениями правил, но и заранее их предполагали. Наличие более или менее жесткой композиционной (и не только композиционной) схемы следует воспринимать как некую данность, хотя и не нейтральную, но и никак целиком не определяющую художественной структуры речей.
Речи Пселла весьма различны по объему. Если самая маленькая не занимает и двух страниц, то самая большая располагается на восьмидесяти трех страницах современного издания. Такие речи-гиганты ни при устном произнесении, ни при чтении не могли восприниматься как единое художественное целое. На такое восприятие они, собственно, и не были рассчитаны. Пселл, который основное достоинство архитектурного ансамбля или человеческого тела видит в гармонии и соразмерности частей, решительно отказывается применять эти же критерии к литературному произведению. Еще более усугубляя позицию позднеантичных писателей и риторов, Пселл, кажется, делает все, чтобы нарушить единство и цельность своих произведений, требование которых содержалось еще в «Поэтике» Аристотеля. Прежде всего, в речах Пселла, в полном согласии с требованием риторической «пестроты», царит стилистический разнобой: спокойные историко-повествовательные рассказы сменяются экспрессивно-напряженными прославлениями или плачами.
В величине отдельных частей нет и подобия исометрии. Отдельные структурные элементы занимают от одной строчки до десятков страниц, ткань произведения разрывают огромные отступления и экскурсы. Если применить предложенное Платоном сравнение литературного произведения с человеческим телом, то некоторые речи Пселла можно было бы уподобить уродцам с огромными головами на тоненьких шейках и длинными телами на коротеньких ножках.
Однако наиболее разительным примером «несообразности» пселловских речей являются их жанрово-смысловые противоречия. Два весьма выспренних энкомия, например, писатель считает возможным завершить просьбами о подачках, обращенными к императорам. Похвальное слово Мавроподу Пселл заканчивает длинным увещеванием (так оно и именуется в тексте) не покидать митрополичьей кафедры и не уходить в монастырь, не имеющими, конечно, никакого отношения ни к содержанию, ни к жанру произведения. К «Похвальному слову матери» буквально приставлена речь, смыслом которой является неприятие писателем аскетических идеалов — идеалов, только что прославленных им в основной части произведения. И наконец, за восторженной эпитафией Иоанну Ксифилину следует страстное обличение его философии. Итак, речи Пселла, даже при соблюдении необходимого формального «порядка» никак не могут быть названы внутренне организованными, уравновешенными и композиционно цельными произведениями.
Присмотримся пристальней к некоторым из наиболее известных, больших и интересных ораторских сочинений Пселла. Начнем с энкомия выдающемуся государственному деятелю и личному другу Пселла Константину Лихуду (Сафа, IV, с. 388 сл.). Эта речь — самый «стандартный» из всех панегириков, структура которых почти идеально соответствует школьной схеме. После введения, сообщений о роде и воспитании следует, как и положено, центральный раздел — рассказ о деяниях. Повествуя о них, писатель фактически обращается к простейшему методу биографического описания, перебиваемого прямыми характеристиками. Последние регулярно появляются, как только герой достигает какой-то новой стабильной жизненной ситуации (в данном случае становится временщиком Мономаха, а затем патриархом). Исходя из традиционного разделения энкомия на «хронологическую» и «эйдологическую» (т. е. описывающую добродетели) части, можно подсчитать, что первая занимает примерно 35, а последняя — 65 процентов текста.
