От энкомия Лихуду можно было бы «двигаться» и в противоположную сторону, приводя примеры совершенно иного характера. В эпитафии Кируларию, например, десятки страниц заняты изложением событий исторического типа, мало чем отличающимся от стиля повествования исторических хроник. Своеобразный парадокс: в то время как пселловская «Хронография» испытывала сильнейшее влияние риторики, некоторые части его речей по стилю приближались к историографии.
Сохранившиеся эпидейктические речи Пселла в структурном отношении представляют собой весьма пестрое зрелище. В специфике их композиции соединились, казалось бы, несоединимые принципы: давно затвердевшая схема и субъективная, доходящая до произвола авторская воля.
Структура эпидейктической речи, зафиксированная позднеантичными теоретиками, не только предусматривала порядок расположения материала, но и предписывала, о чем и даже что именно ритор должен сказать в произведении. В этом отношении порядок частей был не столько композиционной схемой, сколько настоящей программой любой речи. На долю образованного оратора оставалось только заполнить материалом уже подготовленные пустые ячейки. Композиция энкомиастической речи и образ ее главного героя очень тесно между собой связаны: элементы того и другого по сути дела оказывались тождественными понятиями.
В таких условиях любая энкомиастическая речь становилась своего рода «каталогом» добродетелей героя. Так, Константин Мономах из посвященного ему энкомия (Сафа, V, с. 106 сл.) (пример произволен — почти каждое произведение этого типа репрезентативно для десятков ему подобных) обладает быстрым, как молния, умом, величием природы, сверкающей красотой, «превзошел» философию, юриспруденцию, красноречие, он великий полководец, как никто другой, предан Богу, а на подданных излил дождь благодеяний. В серьезных делах он проявляет серьезность, а в общении с друзьями — прелесть. Каждая черта (скорее «доблесть» или «добродетель») героя существует отдельно и никак не сопряжена с соседней. По образному выражению Д. С. Лихачева, персонаж одет как бы в кольчугу из добродетелей[15]. Сквозь эту кольчугу почти невозможно добраться до живого тела, она лишь очень приблизительно подогнана к фигуре персонажа.
Такой образ не представляет собой организованной замкнутой структуры, а остается «открытым», поскольку к нему произвольно можно добавлять бесконечное число доблестей, никак не преобразуя образ и очень мало влияя на него в целом.
Каждая взятая сама по себе доблесть не несет в себе ничего специфического и индивидуального, она безлична и почти всегда хорошо подходит к любому аналогичному герою аналогичного произведения. Автор озабочен не индивидуализацией, а максимальной гиперболизацией черт прославляемого лица. Любая из этих доблестей имеет эталон, до которого она дотягивается и который часто должна превзойти (у каждой добродетели свой образец!). В упомянутом уже небольшом энкомии Мономаху царь сравнивается с солнцем, олимпийским победителем, Евклидом, целым сонмом античных ораторов и поэтов, библейским Самуилом, пророком Ильей и т. д.
Само собой разумеется, что этот конгломерат черт, который с большим трудом можно назвать образом в современном смысле слова, абсолютно статичен и неизменен. Как дети на картинах средневековых мастеров изображались маленькими взрослыми, так и герои энкомия, едва родившись, уже сияют всеми добродетелями, которые украшают их в расцвете сил.
Разумеется, связи подобного героя с его прототипом весьма призрачны. Достаточно сравнить изображение Константина Мономаха в «Хронографии» с персонажем уже упоминавшегося энкомия, чтобы это положение стало совершенно очевидным. Реальность вообще почти не входит в произведения такого типа, отдельные же вырванные факты действительности «втискиваются» в наперед заданную схему и существуют как бы на периферии (в цитированном энкомии это сообщения, подкрепленные другими источниками, что царь отличал людей не по роду, а по способностям, или упоминания о диковинных зверях, доставленных из Египта). Именно поэтому энкомии, как правило, весьма невысоко ценятся как исторические источники.
Такой характер обрисовки исторического героя, берущий свое начало в античной энкомиастической литературе, — наиболее яркий образец средневекового типа восприятия и изображения человека. Как пишет А. Я. Гуревич, «герой средневековых рассказов — не целостная личность, но некоторая совокупность разрозненных качеств и сил, действующих самостоятельно»[16].
Однако нарисованная здесь картина, как всякое усредненное изображение, отражает не всю правду. Неверно думать, что герои византийских панегириков ничем друг от друга не отличались и представляли собой некую маску, равно подходящую для любого лица. Различие между ними, видимое уже при простом чтении, определяют прежде всего причины внелитературного ряда.
