В этот расчет, однако, не входит еще один элемент энкомия, придающий произведению особый колорит, — автобиографические и мемуарного характера вставки. Вообще, авторская личность ощутимо присутствует в этом сочинении, то скрываясь за частоколом стандартных пышных восхвалений, то выступая в качестве наблюдателя, участника или комментатора событий. Уже на первых страницах энкомия, на месте, зарезервированном для описания красноречия героя, Пселл повествует о победоносных словесных схватках Лихуда с «двумя Иоаннами» (Ксифилином и Мавроподом), которые он, тогда еще очень молодой человек, сам наблюдал (с. 393. 11 сл.). С появлением образа автора немедленно начинают звучать и лирические нотки: оба Иоанна — друзья писателя, и он с грустью вспоминает, что еще не выполнил свой долг по отношению к одному из них (Мавроподу) и не почтил его похвальным словом (с. 394. 1 сл). В середине энкомия Пселл считает нужным извиниться за частое обращение к собственной персоне (с. 406. 30 сл). Такие извинения, в массе встречающиеся как в речах, так и в «Хронографии», для Пселла — своего рода литературный прием: писатель ощущает некоторое неудобство, тем не менее не видит ни нужды, ни возможности устранять из повествования собственную личность. Роль, отведенная Пселлом в энкомии самому себе, явно непропорционально велика, и если в некоторых случаях писатель действительно не может умолчать о своем участии в событиях, то в большинстве эпизодов его присутствие в повествовании отнюдь не обязательно. Не объективная необходимость, а утрированное авторское самосознание заставляет Пселла постоянно перебивать повествование исторического типа мемуарными вкраплениями.
Итак, три стихии, постоянно соревнуясь между собой и никак не отменяя традиционной схемы, составляют художественную ткань этого произведения: историко-биографическое повествование, эйдологическая характеристика и мемуарные элементы.
Энкомий Лихуду — наиболее «уравновешенный» и внутренне организованный из больших риторических сочинений Пселла. В нем не только соблюдены элементы традиционной риторической схемы, но и находятся в определенном равновесии историческая биография, эйдология и личный момент. Однако в ряде случаев такое равновесие нарушается, и речи в зависимости от преобладания того или иного типа повествования приобретают индивидуальный облик.
Так случилось, например, в надгробной речи патриарху и бывшему другу Пселла Иоанну Ксифилину (с. 421 сл.). Если в энкомии Лихуду только присутствовали более или менее значительные и не всегда оправданные вкрапления мемуарного типа, то в похвальном слове Ксифилину субъективная стихия буквально затопляет собой все произведение. В сущности, в этом энкомии два почти равноправных героя: Ксифилин и сам Пселл. Первый из них ведущий, второй — постоянно ему сопутствующий. Даже если территориально они не находятся рядом, любая акция Ксифилина подается в оценке и восприятии (естественно, стилизованном) «тогдашнего» Пселла.
Субъективная стихия настолько доминирует в речи, что автор не считает нужным считаться даже с элементарной логической связью. «Оценив» Ксифилина-патриарха, Пселл, свободно следуя движению своей мысли, неожиданно переходит к новой характеристике героя, на этот раз уже не связывая ее с каким-либо положением в жизни персонажа. Сочленение этой части с остальным энкомием весьма свободно и необязательно: видя, что эпитафия выливается в большое сочинение, писатель спохватывается, что не успел воздать герою хвалу за его «внешнюю» (т. е. светскую, античную) и «нашу» (т. е. христианскую) мудрость, и хочет, «как бы положив новое начало» наверстать упущенное (с. 453. 10 сл.). Последний раздел непосредственно переходит в вызвавшее столько недоумений «обвинение». Вряд ли следует искать вслед за итальянским ученым Р. Анастази объяснение этому разделу в простой контаминации текстов. Пселл допускает «вольность» и считает ее для себя вполне дозволенной (подобные «броски» возможны в «Хронографии», но там Пселл не связан жесткими схемами!).
