Не менее знаменателен в этом отношении и энкомий Иоанну Евхаитскому (Сафа, V, с. 142 сл.). Мавропод — самый интимный друг Пселла, и естественно, что в обращенном к нему похвальном слове также доминирует субъективное начало. Вольные ассоциативные переходы, многочисленные отступления иногда даже затемняют здесь традиционную схему. Так, например, раздел, где говорится об образовании героя, Пселл заканчивает предложением рассказать и о других (помимо учености) добродетелях Мавропода (с. 153. 15 сл.) Рассказ же об этих «других» добродетелях как бы тянет за собой повествование о новых доблестях, а их изложение позволяет в свою очередь автору вновь попасть в хронологическую канву: заметив достоинства Иоанна, Мономах назначает его на евхаитскую кафедру (с. 154. 29). Эйдологические характеристики в данном случае как бы заменяют развитие действия (прием, знакомый Плутарху и постоянно используемый самим Пселлом в «Хронографии»). Назначение же на пост митрополита позволяет писателю вновь обратиться к перечислению добродетелей своего учителя уже в функции духовного пастыря. Ассоциативность и «смазанность» переходов от одной структурной части к другой создает определенную непринужденность повествования в некоторых частях речи.
Как и эпитафия Ксифилину, энкомий заканчивается жанрово чуждым ему разделом — «увещеванием». Субъективный характер всего сочинения и здесь позволяет Пселлу допустить столь значительную композиционную вольность.
Еще более произвольным (опять-таки при соблюдении обязательной схемы) оказывается построение энкомия матери (Сафа, V, с. 3 сл.). Как и в других упомянутых нами сочинениях, историко-биографические разделы закономерно завершаются здесь эйдологическими характеристиками. Однако судьба Феодоты настолько тесно связывается с жизнью всей семьи и самого Пселла, что писатель не удерживается и в любую (как историческую, так и эйдологическую) часть по ассоциативной связи вставляет экскурсы, по размеру иногда превосходящие те структурные элементы, к которым они прилеплены.
Писатель не раз, как и положено, извиняется за необходимость отвлекаться от основной темы, но в целом благодаря этим отвлечениям энкомий матери оказывается на грани семейной хроники мемуарного типа.
Структура всей этой речи весьма неоднородна. Начало выдержано в рамках трафаретной риторической теории, в ряде разделов ощущается влияние житийного стандарта. Причина этого явления легко объяснима: образ матери (как и сестры писателя в том же произведении) стилизован под святую агиографии и потому «притягивает» к себе трафареты житийного жанра.
И наконец, уже знакомая неожиданность в финале. Речь заканчивается рассуждениями об аскетической жизни, прямо противоположными предыдущему содержанию энкомия! Вновь Пселл, следуя причудливому ходу своей мысли, считает возможным пренебречь не только стилистическим и композиционным единством, но и смысловой согласованностью разделов речи.
Начав разбор композиции речей с относительно уравновешенного энкомия Лихуду, мы перешли к произведениям с ярко выраженным авторским, личностным началом. Еще дальше от «центра» находятся речи, в которых историко-биографический элемент и в значительной мере эйдологические характеристики, если не подавлены вовсе, то очень приглушены лирически-мемуарной стихией.
Образец речей такого рода — эпитафия Никите, учителю школы св. Петра (Сафа, V, с. 87 сл.). Писатель и здесь сохраняет большинство разделов традиционной схемы, но почти каждый из них превращает в лирические воспоминания о герое. Сведений о происхождении, предках и родителях Никиты почти нет, зато рассказ об образовании героя весьма детален — по той, конечно, причине, что автор обучался с Никитой в одной школе и может подробно поведать о нем и заодно о себе, основываясь на личных воспоминаниях. Раздел «деяния» посвящен главным образом учительской деятельности Никиты, но, поскольку он и в данном случае был коллегой Пселла, энкомий вновь превращается в серию лирических воспоминаний.
Если в эпитафии Никите номинально сохранен хронологический принцип изложения, то в энкомии внуку (Курц — Дрексль, I, с. 77 сл.) историко-биографической канвы нет вовсе, да и быть не может (внук умер в возрасте четырех месяцев!), и вся речь выливается в лирический монолог, уже не сохраняющий основных жанровых признаков энкомия или монодии.
Это обстоятельство подметил немецкий византинист Г.-Г. Бек, писавший об энкомии внуку следующее: «Сочинение это могло бы с тем же успехом быть написано в форме лирического стихотворения, его одухотворяют удивительная нежность и искренность, любовь и отчаяние, гордость и печаль, а к тому же и немалая доля пселловской иронии».
