Уже в поздней Римской империи, на заре развития жанра, придворные ораторы, которым доверялось произнесение торжественных речей в честь царственных лиц, пытались «делать политику» и воздействовать на императора, идеализируя и оттеняя отдельные действительные или вымышленные их черты. Метод обрисовки персонажа в этих случаях оставался тем же, несколько иначе подбирались только звенья «кольчуги», в которую автор облачал своего героя. Такое же «идеологическое» использование образа императора можно наблюдать и в некоторых «царских словах» Пселла. Наиболее явный тому пример — речи к Михаилу VII Дуке.
Нам известно то презрение, с которым современники отзывались о деятельности Пселла при дворе юного Михаила VII. Империя, казалось, шла к неминуемой гибели, а стареющий философ занимался со своим царственным воспитанником учеными забавами. Сторонники «военной» партии были возмущены бездействием Михаила, которое они приписывали влиянию глашатая «гражданской» партии — Пселла. Эти претензии политических противников писателя находят недвусмысленное подтверждение в речах Пселла, обращенных к Михаилу. Из всей массы императорских «доблестей», которые были в распоряжении ритора и которыми он так ловко манипулировал в семи своих речах к Мономаху, в отношении Дуки Пселл использует только две: «любомудрие» императора и его кротость. Если раньше двери дворца были открыты лишь для податей, то теперь, разглагольствует оратор, сама мудрость как бы воплотилась в этом царе и привлекает к себе своих питомцев (Курц—Дрексль, I, с. 15 сл.). Кротость же императора — выше всякой меры и в «безумных делах Арея» царь, по словам панегириста, не скор на убийство и не радуется потокам крови (Курц—Дрексль, I, с. 36 сл.).
Кротость, равно как и любомудрие, — конечно традиционные черты хвалимого императора, но прославление их как единственных его добродетелей в период, когда страна раздиралась внешними и внутренними недругами, не могло не иметь политического смысла: в присутствии воинственно настроенных сановников Пселл хвалит императора за отвращение к войне!
Не менее «актуально» должна была звучать и другая небольшая речь к Михаилу, датируемая, видимо, 1077 г. (Курц—Дрексль, I, с. 42 сл.). Человеколюбие, справедливость — вот те свойства, за которые придворный панегирист хвалит царя накануне краха. Энкомий для Пселла продолжает оставаться если не средством политической агитации, то, во всяком случае, рычагом воздействия на императора и двор. В соответствии с этими задачами и формируется образ монарха.
Похвальное слово, обращенное к царствующему самодержцу, допускало, конечно, наименьшую свободу в обрисовке образа героя. Произносившееся в торжественной обстановке придворной церемонии, оно само было частью ритуала и отличалось свойственной ему нормативностью и традиционностью.
В изображении людей не столь высокого ранга, особенно друзей, учеников и родственников, Пселл позволял себе использовать гораздо больше индивидуальных черт. Любой образ в риторическом произведении представлял собой описанную выше конструкцию сборно-разборного типа, однако употребляемые при характеристике героя клише могли модифицироваться, порой весьма значительно.
Из персонажей уже упоминавшихся «больших» энкомиев Пселла наиболее стандартной фигурой является Лихуд. На этом герое нетрудно продемонстрировать нехитрую анатомию риторического образа. Уже младенцем Лихуд обладает всеми мыслимыми добродетелями и умудряется намного превзойти своих наставников. Его отличают ум, приятность нрава, природа, он знаток красноречия, законов и философии, он такой же идеальный первый министр у Константина Мономаха, как в дальнейшем благочестивый и милостивый патриарх. Каждая новая добродетель попросту прибавляется к предыдущим.
Причина такой стандартности героя (и, как мы видели, композиции) энкомия заключается, возможно, в особенностях самого прототипа. Лихуд — один из наиболее просвещенных людей своего времени — многосторонне проявил себя как деятель государственной и церковной истории, соединял в себе определенную широту взглядов с христианским благочестием и был к тому же покровителем и другом Пселла. Идеальный, в представлении писателя, образ лучше всего укладывался в идеальную схему энкомия.
