Вокруг Освальдо собрались охотники, экипированные так же, как мой отец, они разделили лес на зоны. «Не думаю, что она в лесу, – сомневался Аччарино. – С чего бы ей туда идти?» «Может, пошла проводить кого-нибудь из туристов, и они заблудились, – предположил какой-то усатый мужчина. – Все постояльцы вернулись в кемпинг?» Освальдо не знал: в конце августа народу почти не было, а те немногие, кто были, вечером разъезжались по селам на фестивали. Как бы то ни было, надо прочесать буковую рощу: вдруг Дораличе вышла прогуляться, упала и сломала ногу? Вот только зачем тогда ружья? Без них было не обойтись, хотя бы для защиты от диких зверей: кабанов и волков, рыскавших по лесу в поисках пищи. Может быть, кто-то думал и о худшем, но вслух не говорил. Да и вообще говорили в основном шепотом.
Они разошлись парами в разные стороны. Мама велела мне остаться с Нунциатиной, но Шерифа не собиралась сидеть сложа руки, когда ее дочь пропала. Она одолжила у кого-то ружье и отправилась в лес со всеми: разрешения на ношение оружия у нее не было, но стрелять она умела.
– Иди в машину и спи. – Отец протянул мне ключи.
Вместо этого я ненадолго задержалась во дворе. Дед Дораличе дремал там на стуле. Он вернулся с войны пешком в сорок пятом. Я смотрела на его старое лицо, изжаренное солнцем, изрезанное морщинами. Если Дораличе вернется, увидит, что мы с дедом ждем ее.
Голоса и шаги охотников удалялись, рассыпались в разные стороны, их сменяли шорохи, шелест листвы под лапами хищников, наскакивавших на самых мелких животных, пение ночных птиц то тут, то там. Я все слышала. Я всего боялась. Я представляла себе, как Дораличе напряженно прислушивается к каждому шороху поблизости, к каждому дуновению. Она тоже боялась, боялась куда сильнее, потерявшись в темноте, подвернув лодыжку в чаще леса. Это была моя вина, я предпочла ей девочек и море. Она предлагала мне сходить в последний в этом году поход, пока погода не испортилась. И пошла одна.
Я села в «Ритмо» при блеклом свете луны. С окраины рощи прямо на меня вылетел сыч. Его полупрозрачные крылья были широко раскинуты; казалось, он вот-вот впечатается белым пятном в стекло машины, но в последний момент он взмыл вверх. По темной горе в поисках Дораличе блуждали пятна света – фонари охотников и Шерифы. Сквозь щель приоткрытого окна доносились крики: «Дорали! Дорали!»
Малышка идет на меня, а я маленькими шажками отступаю назад по резиновому коврику. Дрожащими ножками она старается наступать на желтые следы, напечатанные на синем фоне. Я подбадриваю ее словами, руками, взглядом. Еще несколько шагов – и она дойдет до конца. Раздается звонок, от неожиданности она вздрагивает и едва не теряет равновесие. Я беру девочку за руку, довожу до последнего следа. Теперь она может сесть и отдохнуть, а я открываю дверь.
Курьер привез доставку для моей дочери. Он заходил домой, но никого не застал. Чтобы добраться до нас, он выехал из Пескары рано утром. Он не знает, что Аманда и ее гость еще спят: вчера вечером они вернулись поздно. Было очень неприятно обнаружить его на диване-кровати утром: я отвыкла от мужчин в доме. За ночь он скинул одеяло, боксеры с изображением «Веспы» спереди вздымались от утренней эрекции.
К счастью, курьер вспомнил, что меня можно найти в кабинете. Пока он рассказывает об этом, я смотрю на надпись «Заландо» и призыв «Love me. Wear me»[7]. Я надеваю на девочку носки и туфли, ее мама уже на лестнице. «Тонус мышц стал лучше, – успокаиваю я ее. – Увидимся на следующей неделе». Я глажу девочку по волосам, собранным золотистым ободком.
Аманда не получала доставок с тех пор, как вернулась. Я беру коробку, и она чуть не выскальзывает у меня из рук: я думала, она будет тяжелее. Я наклоняю коробку в одну сторону, в другую: внутри что-то шуршит и перекатывается. Если перевернуть, что-то твердое, наверное металлическое, стукает о крышку. Там явно не очередной спортивный костюм: ткань легкая, может, хлопок или вискоза. Этикетка не помогает: «ворот 1», номер заказа, штрихкод. Мне представляется платье с поясом и пряжкой: наверное, это она стучит по крышке коробки.
Последние годы учебы в лицее Аманда ходила в платьях с глубоким вырезом на спине. Она не пропускала ни одного дня рождения, в том числе мальчиков старше нее.
Я не возражала. Моя дочь не давала поводов для беспокойства. Она не курила, не возвращалась домой пьяная, на ее теле не появились броские татуировки и пирсинг. Другие матери рассказывали мне об излишествах, которые позволяют себе их дети, о потерянных школьных годах. Я слушала их, но мне все это было чуждо. Мне повезло с Амандой.
Иногда по субботам я отвозила ее на дискотеку в клуб на побережье. Она просила высадить ее подальше от входа. О ее возвращении домой заботился отец: для меня было уже поздно.
После ее выпуска из лицея мы уехали на неделю. Аманда выбрала Барселону. Она целыми днями, не уставая, гуляла по парку Гуэль, трогала разноцветные мозаики, с детским восторгом любовалась саламандрой Гауди. Муж тогда впервые не поехал в отпуск с нами.
