Я встряхиваю коробку и не могу представить, по какому случаю Аманда наденет платье, которое я себе нарисовала. Она никуда не выходила со дня нашей поездки в горы. Она носит пижамы, спортивные костюмы, на работу ходит в футболке с логотипом бара. Но сейчас ее вызывают только по выходным. Когда она обслуживает клиентов, не смотрит им в лицо, поэтому ее стараются ставить на мытье чашек и стаканов. Мне об этом рассказала Рубина, владельцы бара ее знакомые. Сама я никогда даже не прохожу мимо этого бара.
Милан вернул мне потухшую дочь. В коробке, которую я верчу в руках, может оказаться надежда. Вдруг кто-то вспомнил о ней здесь, пригласил ее на праздник. Аманда согласилась, решила пойти в платье, заказала его в «Заландо». Она достанет свои любимые босоножки из прошлой жизни, те, со змеей на заднике. Это станет началом чего-то нового. Сейчас июнь, впереди бескрайнее лето. Со временем к ней вернется желание учиться, и, может быть, она поступит куда-то поближе.
Я пытаюсь снять клейкую ленту с коробки, но вовремя останавливаюсь: Аманда заметит, если я открою ее посылку. Я ставлю коробку на стол, я так и вижу Аманду танцующей, как раньше, в восемнадцать. Кажется, это было вчера, но теперь все по-другому.
А может, она уже пожалела о покупке. Она бросит платье на стул в своей комнате, даже не примерив. Если оно черное, я могла бы надеть его на первый концерт хора. Он пройдет на открытом воздухе, на море, маэстро Мило уже договорился с концертным залом Флайяно.
Я оставила ее слишком одинокой в городе. Аманда вернулась другой. Я думала, она чересчур увлеклась новыми друзьями, а оказалось, они существовали только в моих фантазиях.
После ее отъезда я заполняла дни пациентами. Старалась работать до изнеможения. Дома к холодной половине двуспальной кровати добавилась пустая комната Аманды. Они ушли с разницей в несколько месяцев – отец и дочь. Мой муж, наша дочь. В ноябре я выключила радиатор и закрыла дверь в комнату, где она выросла. Так я столкнулась с зимой лицом к лицу.
«Надо дать ей свободу», – говорила я себе и ради этого не садилась на поезд. Я с трудом занималась повседневными делами и не осмеливалась на большее. Я не хотела, чтобы она видела, какой я стала. Я приручила страх за нее, который съедал меня поначалу. Место, о котором Аманда так мечтала, не могло причинить ей вреда.
Прежде чем вырвать сумку из рук, ее изо всей силы ударили по уху. Она даже не видела нападавших, на этом участке улицы было темно. К ней молча подкрались со спины, она запомнила только, что их, кажется, было трое, все высокие и худые. Голова кружилась, пронзительный свист оглушил ее. Она прислонилась спиной к припаркованному у тротуара внедорожнику и сползла вниз. После нападения, когда Аманда позвонила мне с неизвестного номера, она не могла сказать даже, сколько просидела там в пыли и проплакала. Из уха текла кровь: сережкой порвало мочку.
Она не могла сказать мне, проходил ли кто-нибудь мимо, но никто ей, разумеется, не помог. Это случилось вечером, по дороге от метро к дому, которая занимала всего семь минут.
Соседка открыла ей дверь, послушала ее с минуту, обе при этом стояли в дверях. Она не заметила крови ни на ухе, ни на воротнике. Она одолжила Аманде телефон, чтобы позвонить мне, а потом ушла, извинившись и сказав, что ей надо готовиться к завтрашнему экзамену.
«Она даже не предложила мне стакан воды», – жаловалась Аманда.
Я утешила ее, насколько это возможно на расстоянии. Не сесть на поезд и в тот раз точно было ошибкой. Я так уважала ее свободу, что оставила ее одну, когда была ей нужна. Некоторые границы слишком тонки для такой нерешительной матери, как я. Но неужели самые уверенные родители всегда знают, что нужно делать?
– Успокойся, я в порядке, – сказала она, и я поверила ей.
Я до сих пор сомневаюсь, что она все мне рассказала о том вечере. Но тогда я подумала, что ничего особенно страшного не произошло. В конце концов, у нее украли только предоплаченную карту и телефон. Рана несерьезная, быстро заживет. Я не учла самой страшной потери того вечера: вместе с сумкой у нее вырвали веру в этот мир.
Мне казалось, Аманда быстро забыла о случившемся. Она не хотела больше говорить об этом ни со мной, ни с отцом. Вот только рефлекс остался: она отскакивает в сторону, когда кто-то резко к ней приближается. Ночью она дремлет при свете, и только когда рассвет проникает в окно, щелкает выключателем и проваливается в глубокий сон. Но больше всего меня поражает бесполезный маленький ножичек, который она иногда носит в кармане.
