Тем летом, когда я выходила замуж, Дораличе приехала из Канады на несколько недель. Я поздно узнала об этом: приглашения давно были разосланы. Все остальные мои подруги обещали быть. До назначенной даты оставалось совсем немного времени, так что я отправила приглашение Дораличе на адрес ее родителей с просьбой подтвердить, что она придет. Но я не получила ни подтверждения, ни даже поздравления по телефону. Может, она уже уехала, а может, мне следовало самой позвонить ей, а лучше – пригласить лично. Вот только я была так занята в те дни.
Мы столкнулись у парикмахерской – я выходила с репетиции свадебной прически: мои волосы были убраны в пучок. Дораличе шла с пакетами домой из супермаркета. Мы остановились, стояли на самом солнцепеке.
– Так что, замуж выходишь? – спросила она с непривычным легким английским акцентом.
– Да, мы с Дарио помолвились весной. Да и пора, разве нет? Все-таки мне двадцать восемь.
Я тут же пожалела о том, что сказала. Она была моей ровесницей, но семьи не намечалось, или она это скрывала. Она выглядела одинокой. Хотя что мы на самом деле могли знать о ее жизни после переезда, кроме того, что она жила в Торонто? Я не могла представить ее среди небоскребов на берегу озера, там, где зима по полгода. Какой она стала, Дораличе?
Она вся вспотела в своих джинсах грубоватого покроя и синтетической футболке. Мне тоже было жарко, я слегка коснулась ее руки, отвела в тень под карниз здания. Она поставила пакеты на тротуар, в них были покупки для матери: моющие средства, упаковки пасты.
– Ты придешь? – спросила я.
Дораличе бросила на меня быстрый взгляд и, наклонившись, стала переставлять свои пакеты.
– У меня нет праздничного платья, – сказала она, выпрямляясь. – К тому же я улетаю на следующий день, надо будет собираться.
Я вздохнула. Даже не знаю, был это вздох разочарования или облегчения. Прядь из пучка выбилась и скользнула сзади по шее.
– О платье не волнуйся: церемония неофициальная, – успокоила я ее. – Так что смело приходи, даже если передумаешь в последний момент.
Она бы, может, и передумала, но все непросто. Мне же надо заранее рассчитать количество гостей в ресторане.
– Кстати, я тебя не задерживаю, – прибавила она. – У тебя же, наверное, столько дел.
Дораличе улыбнулась мне на прощание. Взяла пакеты и пошла с ними назад на солнце, не оборачиваясь. Она забыла меня поздравить.
В предсвадебные дни я больше не вспоминала о ней. Тем вечером я отправилась на ужин с Дарио, мы перепробовали все блюда свадебного стола и все вина. Я смеялась, сияла и была счастлива. Мы выбрали имена будущих детей. Девочку решили назвать Амандой. В тот вечер она родилась в наших мечтах.
Мэру потребовалось десять минут, чтобы зарегистрировать наш брак. Он зачитал нам супружеские обязательства, показал, где расписаться.
– И это называется свадьба? – спросил отец у свата далеко не шепотом.
Дораличе не пришла, мы больше не были подругами, как когда-то. Тот радостный день почти не коснулся ее.
В ресторане моя мама протянула мне белый конверт, его принес Освальдо накануне вечером. «Передай завтра Лючии», – сказал он. Я заглянула внутрь: стодолларовая купюра и открытка от всей семьи. Конечно, Нунциатина попросила Дораличе подписать ее своим красивым почерком. Так что я получила и ее поздравления, округлые и ровные.
Распечатанная в большом формате фотография с того дня до сих пор висит на стене у отца дома, над телевизором. В центре мы, молодожены, по бокам мои родители, оба одеты празднично. Мама смирилась с отсутствием на свадьбе всего, чего ей так не хватало: шлейфа платья, украшенной цветами церкви, слов священника, от которых она бы расплакалась. Отец выглядит немного сердитым, плиссированный ворот моего платья контрастирует с его синим костюмом.
Интересно, насколько его злит теперь видеть Дарио рядом. Он не снимает фотографию только из преданности маме: это она поместила ее под стекло и повесила здесь. А я смотрю на нее каждый раз, когда приезжаю. На этой стене я все еще замужем. Я на всю жизнь уверена в этом, пока сжимаю в руках букет. Пока улыбаюсь будущему, расплывчатому и сияющему.
Мы с Дарио… Я изо всех сил пытаюсь понять, обо что мы споткнулись двадцать лет спустя. О привычку, молчание или расстояние между телами в постели, которое становилось все больше и больше. На каждый вопрос я отвечаю другим вопросом, этой цепочке нет конца.
В отличие от этой невесты, я растеряла смелость и мечты. У меня нет ее молодости, нет ее сил. Иногда по утрам я не хочу вставать, как Аманда. Я бы рада провалиться в свободный бессознательный сон на день, на неделю или больше. Думать только о себе, забыть об остальных. Отец просит меня исполнить его последнюю волю, настаивает, чтобы я взяла эту землю себе. Своей дочери я должна вернуть мир. Каждый тянет меня в свою сторону, у каждого свои нужды. Вот-вот разорвут на части.
