Мама вернулась домой с юбкой, которую купила в последний момент на Виа дей Трибунали. Она собиралась надеть ее на причастие в июне и называла юбчонкой, тем самым приуменьшая роскошь, которую себе позволила.
Почти всю обратную дорогу в автобусе я проспала. Когда под вечер мы прибыли в Пескару, я увидела, чем занималась это время мама. Она не вернулась к вязанию, как на пути туда, нет. Она сковыривала лак до тех пор, пока от красного не осталось и следа. Только царапины от ногтей на других ногтях.
Судебный процесс закончился в июне 1994 года, со дня преступления прошло меньше двух лет. Я помню те дни, я как раз заканчивала учебу. Я перечитывала свой диплом о влиянии неправильного прикуса на осанку и смотрела по Rete 8 речи обвинения и защиты. Гримальди не пришлось слишком утруждаться, она просто озвучила итоги своей работы: показания главной свидетельницы не вызывали сомнений, обвиняемый, как показала экспертиза, в момент совершения преступления находился в здравом уме.
– Этот мужчина целился, чтобы убить, – сказала прокурор, вспомнив легкие Тани и Вирджинии, простреленные пулями. Слово «мужчина» казалось не соответствующим все еще подростковому лицу преступника. Гримальди отдельно подчеркнула его бесчувственность и безразличие к жертвам.
– Ему нужна была одна девушка, но он застрелил еще двух, просто чтобы не мешали.
На предварительном слушании он признался. Но утверждал, что в первый раз выстрелил случайно, потом одна из девушек кинула ему камень в лоб, и он потерял самообладание. Изнасилование он отрицал, говорил, что девушка разделась сама.
«Разделась сама», – повторила Гримальди в своем заключительном слове, замолчала и, во время повисшей паузы, многозначительно посмотрела сначала на председателя, а потом на женщин из состава присяжных – одну за другой.
В ходе судебного разбирательства обвиняемый изменил показания, сказал, что его вынудили признаться угрозами: он не видел девушек тем августовским утром, Дораличе его с кем-то перепутала.
– Свидетельница с самого начала ни минуты не сомневалась, несмотря на полученные травмы, – с этими словами Гримальди обернулась на Дораличе.
Те, кто сидел близко, видели, как неподвижно она сидела на своем месте: истощенное лицо, еще больше отросший хвост. Дораличе дошла до конца процесса, не пропустив ни одного заседания.
В последней части своей речи, показанной всеми телеканалами, Гримальди в мантии и кашне говорила только о ней. Поблагодарила ее за то, что она своими показаниями позволила провести разбирательство на должном уровне. Восхищалась ее смелостью вновь пережить каждую секунду того дня в присутствии обвиняемого, суда и публики.
– А теперь, господа, наша очередь. Мы должны хотя бы отчасти возместить то, что она пережила. Мы должны ответить на ее просьбу о справедливости.
Гримальди протянула руку к судьям, затем к присяжным заседателям, сказав:
– Как мы можем разочаровать ее? Кому из нас совесть позволит погрешить против истины?
Шерифа, сидевшая рядом с Дораличе, расплакалась: на мгновение она появилась в кадре, все ее тело вздрагивало от рыданий. Освальдо положил руку ей на плечо.
Адвокат сменился. Именитый защитник решил не участвовать в финале этого матча, а его помощник выглядел неуверенно. Полупризнания, позднее опровергнутые его подопечным, загнали в тупик помощника адвоката.
Он сказал, что парень в двадцать один год остался один, без связи с родной семьей, без друзей. Днем и ночью вокруг одни животные, как тут не одичать?
– Даже если по субботам он выбирался в поселок, к кому ему было пойти?
В этом возрасте человек все еще нуждается в наставнике, Чаранго же был ему не наставником, а просто начальником. И хотя Вазиле Хирдо находился в здравом уме, он оставался человеком незрелым и по паспортным данным, и по жизненному опыту. Он не знал, как сдержать свои инстинкты, и оружие в рюкзаке ему не помогло.
Мантия соскользнула с плеча, стала видна рубашка в горошек. Обвинительного приговора Вазиле никак не избежать, и дело не только в неопытности адвоката, он сам не верил в то, что говорил.
«Пожизненное заключение» – прозвучало в абсолютной тишине зала суда. Дневная изоляция на один год и другие дополнительные наказания последовали за приговором, каждое слово судьи по-прежнему сопровождалось лишь ледяным эхом. Кроме того, Вазиле не может оплатить судебные издержки. И тем более никогда не сможет выплатить семьям Виньяти и Дамиани компенсацию за нанесенный ущерб.
Он слушал приговор стоя, с застывшим лицом. Переводчица, которая сопровождала Вазиле на всех заседаниях, молчала, адвокат тоже.
Из-под темных очков отца Тани и Вирджинии текли слезы, мать сидела как каменная. Шепот по залу, одинокие аплодисменты где-то в глубине.
Толпа журналистов снаружи впала в неистовство. Все обступили Дораличе и кричали наперебой: «Синьорина Дамиани, что вы можете сказать после вынесения приговора? Вы довольны?» Она же только уставилась прямо перед собой в одну точку, ни на что не реагируя. Освальдо и Шерифа, как всегда, закрыв ее с двух сторон, загораживались руками от камер и вспышек.
