Я показала маме Майеллу за окном: на вершинах все еще лежал снег. Священная гора, усеянная скитами. Ее очертания такие плавные, ничего устрашающего. Мы больше не могли любоваться нашими горами из долины: они стали слишком темными. Большой Рог, Прена, Тремоджа нависали над нами. О Волчьем Клыке никто даже не упоминал. Многие требовали для Вазиле смертной казни, говорили, что ее следует вернуть специально для него. Кто-то считал, что Чаранго тоже место в тюрьме за то, что взял его на работу и дал ему пистолет. Старухи молились за невинные души Тани и Вирджинии. Моя мама старалась держать меня подальше от всего этого хора. Видимо, она действительно сильно за меня волновалась, она заботилась о нас больше, чем я думала.
Ее двоюродная сестра встретила нас на конечной остановке, разгоряченная, теплая и счастливая, что мы добрались до Неаполя. Мы с ней не виделись несколько лет, она сказала, что я стала совсем взрослая и красавица, но я ей не поверила. Она дерзко встроилась в плотный поток и повезла нас немного в объезд, чтобы показать набережную Кастель-дель-Ово, Везувий издалека. Мама вцепилась в ручку и замирала при каждом ее рискованном обгоне. Когда мы встали в пробке, ее чуть не ограбили: парень нацелился на ее браслет. Анна вовремя успела закрыть окно. Его ладонь на мгновение застыла на стекле.
– Сними золото, мы не в Абруццо, – сказала Анна и рванула с места.
Она жила на пятом этаже в районе Фуоригротта, с мужем и свекровью. По пути она показала нам стадион, они жили совсем рядом, поэтому раз в две недели по воскресеньям оказывались в эпицентре спортивного хаоса.
За обедом настал момент славы для нашего пекорино: съели сразу половину. Анна вспомнила, что в последний свой приезд брала сыр у Шерифы. Повисла пауза.
– Эх, ведь ее дочка чудом спаслась.
Они следили за процессом по телевизору.
– А ведь это и с ней могло случиться, как подумаю, меня в дрожь бросает, – сказала мама.
Я сидела, опустив голову, но чувствовала на себе их взгляды. Свекровь Анны с трудом встала, распахнула окно. Нам нужен был воздух. Все время, что мы у них пробыли, она звала меня малышечкой. В комнате ее внуков, которые теперь жили в другом месте, был слышен ее громкий храп, но спать мне мешал не он, а тишина при ее приступах апноэ. Меня окружали постеры с Марадоной в голубой футболке с номером 10, над кроватью висели флаги и растяжки «Наполи», чуть светившиеся в темноте.
В понедельник Анне нужно было на работу, она перечислила нам номера автобусов в различных направлениях и пожелала как следует развлечься. Но с моей мамой развлечься было непросто. Она отказалась ехать на метро: боялась спускаться под землю. Гулять она тоже не умела: шла так быстро, как будто убегает от кого-то. У нас с собой было достаточно денег, но она не хотела ничего покупать, даже на рынке Антиньяно. Чтобы не смотреть на одежду, она завороженно разглядывала рыбные лавки с огромными осьминогами. «Выбери себе что-нибудь, а у меня и так все есть», – говорила она.
Я ненавидела эту ее жертвенность. Я не хотела быть такой, как она. Мне казалось, что на ее месте я бы покупала себе все, что могла, наслаждалась молодостью и так далее. Но на самом деле все не так. Во мне куда больше от матери, чем казалось в двадцать лет. С возрастом я стала слишком похожа на нее.
Только «Христос под плащаницей»[16] заставил ее остановиться на мгновение, всмотреться в его лицо. «Удивительно, – сказала она мне на выходе, – самая настоящая ткань, только каменная».
«А сегодня куда ты меня поведешь?» – спрашивала она по утрам за завтраком.
На неаполитанском побережье в мае уже лето. Женщины ходят без чулок и уже успели загореть. Я разглядывала мамины ноги и жевала пиццу портафольо. Толстые черные волосы были прижаты колготками телесного цвета. Мне было стыдно за нее.
Вечером я тайком поговорила с Анной, а после ужина она нагрела воск в маленькой кастрюле. Анна отправила мужа и свекровь спать, а сами мы пошли в ванную. Мама кричала при каждом рывке, но в то же время смеялась. Она не верила, что все эти волосы, оставшиеся на липких полосках, ее. Наконец она погладила гладкую кожу, не могла оторвать от нее глаз. «Видел бы меня твой отец», – сказала она. Но это была мимолетная мысль: отец со своими тюками сена от нас очень далеко.
– Теперь займемся ногтями, – сказала Анна.
Она подпиливала ногти, отрезала заусенцы с рук моей матери, кожа на руках выглядела гораздо старше ее сорока лет. Она по-прежнему пыталась слабо сопротивляться, но теперь это был просто спектакль. Никто никогда не ухаживал за ее телом, даже когда она только вышла замуж. «Нет, никакого лака!» – протестовала она, но Анна уже красила первый ноготь в красный.
В какой-то момент, сами себе не признаваясь, мы стали счастливыми в ту неделю. Я забыла об учебниках, которые больше не могла читать, о продолжавшемся процессе, о Дораличе. Я до сих пор вижу, как однажды утром мама сидела за столиком кафе. Она повернула стул к морю, вытянула голые ноги, прикрыла глаза. С такого огромного расстояния наша долина казалась маленькой и темной.
