Два или три раза, когда мне казалось, что она смотрит в мою сторону, я попыталась поднять руку, поздороваться с ней, но не знаю, видела ли она меня. Наверное, надо было поднять выше и незаметно помахать.
Некоторых пастухов вызвали в качестве свидетелей. Судебный пристав явился к нам домой с актом, жены пастухов перепугались. Пеппе, Бьяджино, Чичоне решили не являться в суд. Какое они имеют к этому отношение? Они ничего не делали, ничего не знали. Стояли кто тут, кто там со своими овцами, в день преступления все они находились далеко от Круглого камня. Скажешь в суде что-нибудь не то – быть беде, упомянешь кого-то – начнется вражда. Чичоне спустился в деревню к врачу и попросил справку. Сказал, что не может двигаться из-за антонова огня, но зараженное место не покажет, потому что оно там, внизу, он стесняется. У Бьяджино случился приступ ишиаса, у Пеппе поднялась температура.
– Я не боюсь закона, – сказал Акилле отцу.
Он единственный явился. Он тогда был молод, бедро еще не беспокоило. Его стадо тихо щипало траву, и ему не нужно было протестовать, чтобы защитить пастбища. Он поразил всех, отвечая на литературном итальянском, хотя выговор наш, диалектный. Акилле целыми днями читал на пастбище и всегда носил в кармане куртки блокнот и карандаш. «Стихи пишет!» – говорили другие пастухи, будто это какое-то чудачество.
Гримальди спросила его, знает ли он обвиняемого. Разумеется, он его знал. Был знаком или только видел? Не только, иногда они останавливались поболтать, пока овцы едят. И какое впечатление он на него производил?
– Поначалу казался парнем спокойным, хоть и немногословным. Но это естественно для тех, кто не знает языка, – прибавил он.
В Абруццо он приехал в поисках двоюродного брата, работавшего у какого-то пастуха в Аквилано, но так и не нашел его.
– Чаранго в каком-то смысле спас его. А потом вон что вышло.
Он посмотрел на Вазиле, слегка покачал головой. Тот даже не взглянул на него в ответ.
– Вы считаете, что пистолет в хижине был всегда?
Он так не считал. Он тоже захаживал в хижину, никакого пистолета там не видел.
– Вы не знаете, не мог ли Чаранго дать пистолет подсудимому?
«Протестую, Ваша честь!» – раздалось с места защитника. Адвокат полагал, что Гримальди оказывает давление на свидетеля. Протест был отклонен, но Акилле все равно ответил, что не знает.
– Но этот парень, конечно, слишком любил поиграть с оружием.
– Откуда вы знаете?
В холодные месяцы Чаранго, как и все пастухи, возвращал овец в долину. В загоне было нечего делать. Вазиле оставался безработным на долгие недели, тогда он, Акилле, подкидывал ему работенку. Например, они ходили запасать дрова на зиму. В перерывах они ели бутерброды, потом парень уходил. Однажды Акилле услышал выстрелы, оказалось, что это Вазиле стреляет из пистолета.
– В кого? – спросила Гримальди.
– В белку.
В белку? Прокурор убрала волосы с лица, она не могла поверить. Да, в белку. Но зачем? Просто так, ради забавы, лишь бы кого подстрелить. Он даже не хотел ее убивать, просто попугать, посмотреть, как она мечется вверх-вниз по стволам. Ему было весело. В конце концов он все же убил ее, кто знает, случайно или нарочно. Возмущенный гул пронесся по залу и скамье присяжных.
– У парня в таком возрасте, – Акилле указал подбородком в сторону Вазиле, – не могло быть настоящего пистолета.
Пять или шесть слушаний. Насколько я помню, не больше. Я знала даты, и кто-то из присутствовавших всегда делился со мной новостями. Я сама их расспрашивала. Все торопились как можно скорее покончить с этим процессом. Была очевидная надежная свидетельница – выжившая. Был преступник. Ожидалась только высшая мера наказания.
В апреле Гримальди на три дня уехала на Искью, и это не ускользнуло от репортеров. Две девушки безжалостно убиты, семья разрушена, а она берет отпуск и едет на остров, хотя процесс еще не окончен. «Какая дерзость», – написали в газете.
После вынесения приговора Гримальди дала всего одно интервью – национальной газете. Рассказала о нем, о том, что он никогда не смотрел ей в глаза во время допроса. Когда отвечал, обычно отвечал односложно. Даже приговор он принял так, будто ему все равно. С другой стороны, в тюрьме ему, пожалуй, было лучше, чем раньше, он стал мыться, располнел.
– Вы впервые в своей карьере попросили о пожизненном заключении и добились его?
– Нет. Но впервые одна из пострадавших была жива, присутствовала в зале, помогала суду.
– Вы как прокурор довольны приговором?
– Нельзя быть довольной тем, что двадцатилетний мальчишка проведет в тюрьме остаток жизни. Но это единственное справедливое решение, которое мы могли принять ради жертв и их семей.
– Что привело молодого человека к совершению такого чудовищного преступления? – спросила журналистка.
На этот вопрос никто не мог ответить точно. Защита утверждала, что все дело в том, что он воспитывался в неблагополучной семье, но Гримальди считала, что это не главное. Или как минимум дело не только в плохом воспитании.
– А в чем еще?
