– А может быть, мы бы в субботу пригласили Ендрека на мясо по-охотничьи? Он наверняка себя чувствует так одиноко… – Гайка просунула голову в дверь. Она оставалась в фартуке с картинкой голого мужчины, который он купил ей в Италии. – Что ты об этом думаешь? Может быть, он с удовольствием попробовал бы блюдо по своему рецепту.
– Хорошо. Я с ним договорился завтра утром поиграть в теннис.
– А не могли бы мы… – начала Гайка.
– Нет, – прервал ее Юлиуш.
– Почему, у меня есть…
– Слишком рано, поверь мне… – он посмотрел на нее.
– Но если…
– Гайка, я знаю, но это не очень хорошая мысль.
– Но ты же говорил…
– Да, только в другом контексте.
– Но ты не сердишься, что я снова…
– Что ты! – Ему стало неприятно, что он довел ее до того, что она задала ему тот вопрос.
– Ну, это хорошо, ты ведь знаешь, я его очень люблю. Он хороший парень. Я тебе не мешаю, пиши себе…
И Гайка тихонечко закрыла двойную дверь. Юлиуш вздохнул. Знал, что Гайка любит Ендрека, и знал, что она охотно познакомила бы его с какой-нибудь из своих одиноких приятельниц. Но Ендрек был бы удивлен, если бы неожиданно, абсолютно случайно, попав к ним, застал какую-нибудь чужую женщину. Еще было рановато, а потом – такие «экспромты» с ним не пройдут. Конечно, он чувствовал себя одиноким и потерянным, тянулся к Юлиушу, они дружили много лет. Но нельзя манипулировать взрослым мужчиной. И хоть Гайка имела добрые намерения, Юлиуш был непреклонен. Нельзя подгонять судьбу. Нельзя вызвать дождь, дуя на тучи.
Ендрек съехал с Катовицкой трассы влево, рядом с магазином, на котором кто-то огромными буквами написал: «Будь человеком! Больше тепла для мороженой клубники!» Около голубой часовни с Божьей Матерью повернул влево по проселочной дороге. Машина начала подскакивать на выбоинах. Ендрек, проезжая автобусную остановку, откуда выскочил мужчина и начал вовсю махать руками, притормозил, открыл окно.
– Не могу вас взять, сейчас поворачиваю, еду на Поток, – крикнул он, а мужчина, поблагодарив, махнул напоследок рукой и снова уселся на полуразрушенную скамейку.
Ендрек, приезжая в родительский дом, чувства испытывал смешанные. Это было и одновременно не было приятно, это было и одновременно не было трогательно, это было и одновременно не было удивительно, это было исключительно знакомо, но так далеко, как Луна или Проксима. Временами он ловил себя на удивительной мысли, будто бы хотел сам себя убедить: неужели это я тут жил? Я тут жил? На этой остановке ждал автобус? На этой раздрызганной таратайке ездил в школу? Школу, которой уже давно нет… Так выглядело мое детство?
Возле дикой груши, которая вылезала на дорогу, повернул налево. Дом родителей стоял так же, как тридцать лет тому назад, и даже пятьдесят три, потому что построил его еще дед, сам обжигал на солнце кирпич. Остановил машину на обочине возле деревянной калитки, низкой, не защищающей ничего и ни перед чем. Вынул из машины большую картонную коробку с покупками для матери, с соками, которые мама не покупала сама: «зачем тратить деньги, сыночек», с консервированными ветчинами в банках и рыбными консервами в томатном соусе, которые она любила, хлопнул дверками, поддержал коленом коробку, просунул руку и открыл. Поросший травой дворик был вымощен булыжником, летняя кухня была распахнута настежь, это говорило о том, что его мама где-то крутится после обхода двора, как обычно уже много-много лет.
Открыл дверь в сени, положил коробку на старое кресло, которое стояло в углу так же много лет, постучал в дверь, не дожидаясь приглашения, вошел.
Мама стояла спиной к нему возле поленницы, стояла так, словно время остановилось несколько десятков лет тому назад. Только слух уже не тот, раньше, когда возвращался из школы, она стояла в сенях и слышала автобус еще с дороги, а теперь не услышала шума машины.
– Мамочка, я приехал!
Мама повернулась, и тут-то время понеслось вперед. Ее молодое, смеющееся лицо покрыли морщины, сгорбило спину, опустило плечи, и посинели жилы, которые неожиданно повылезали из-под кожи длинными полосками. Ендрек наклонился, как делал это раньше, над мамиными руками, время придало им темный цвет, пятнышки стали больше, а кожа – вяла и стремительно истончалась. Он поцеловал ее в этот пергамент, а потом в розовые щеки.
– Сынок, я думала, что ты приедешь позже, после работы. Не успела даже супу приготовить, – сказала мама, которую он любил и которая не понимала, что он может приехать к ней когда захочет, и утром, и в полдень, и ночью, а не только в пятницу перед обедом.
Затаив дыхание, Сара сидела между самолетным ангаром и площадкой аэропорта и впервые за много месяцев чувствовала себя счастливой. Правда, ей на ногу чуть не наехала «Скорая помощь», но Сара вовремя ее отдернула с проезжей части. За скорой, мигая голубым светом, катила пожарная. Обе машины остановились чуть поодаль за ее спиной.
