Я должна с ним поговорить и попросить его подержать все в секрете. Во имя той семьи, которую тридцать лет мы с ним создавали. Но о Густаве я ему не скажу, не смогу его так ранить.
Сара ждала Яцека в аэропорту уже около часа. Конечно, она очень скучала, конечно же, она не любила с ним расставаться, но прежде всего она чувствовала себя брошенной. Ее злило, что он оставил ее так надолго, и именно в тот момент, когда она начала работать. Она не желала напоминать себе, что, когда он уезжал, никакая ее работа еще ей не светила, в то же время она знала точно, что не может выказывать своего недовольства, тогда они не будут заниматься любовью, а она этого очень хотела. У нее были дни, благоприятные для зачатия.
Яцек ускорил шаги, прижал ее к себе крепко и выдохнул в ее волосы:
– Я очень по тебе скучал, Птичка.
Хелена сидела напротив Станислава в ожидании приговора. Она сказала ему все. Это значит – почти все, в самой вежливой форме, на какую была способна. Станислав не показался ей удивленным. Смотрел серьезно и слушал, когда она говорила, что такой жизни ей не достаточно, что она хочет сохранить между ними дружбу, что пока просит сохранить все в секрете, ибо пример родителей очень важен для девочек, в особенности для Сары, ей будет невыносимо пережить развод родителей, она сейчас в трудном положении, и ей повредят такие внезапные перемены, и вообще…
– Помнишь, как мы себя чувствовали, когда сюда переехали? А ведь мы были так поглощены переменами, ни минуты свободного времени…
Она не рассказала ему, что Сара, когда они уезжали из Познани, изо всех сил прижалась к ней, как делала, когда была маленькой, прижалась так, как не прижималась уже много лет, и сказала:
– Я так рада, что вы у меня есть.
Ее сердце, чувствующее любые перемены в настроении дочери, тревожно заколотилось. Хелена легко впадала в беспокойство, едва стала матерью.
Не повредит ли ее дочурке прикорм бульоном, не будет ли от клубники аллергии, научится ли Сара читать и писать, выпадут ли своевременно молочные зубы, сможет ли она приспособиться в школе, не случится ли с ней что-нибудь в лагере, сможет ли она самостоятельно пойти в поход, поступит ли в среднюю школу, переживет ли грусть расставания с первой любовью, вырастет ли у нее грудь, придет ли в нужное время первая менструация, не станет ли Сара мучиться подростковыми драмами: ах, какая я толстая, не станет ли баловаться наркотиками, и, если она проводит вечера с ровесниками, не случится ли с ней чего, когда она будет одна возвращаться домой, найдет ли мужчину, которого будет любить и который будет любить ее, и будут ли у них дети?.. Эти и другие страхи – по степени взросления дочери – мучили ее постоянно…
Теперь она беспокоилась, что у Сары нет детей. Если же речь об Идене, то Хелена беспокоилась после смерти сестры обо всем. А как только Идена стала самостоятельной и знаменитой актрисой, она стала беспокоиться о Матеуше. Как Матеушек станет жить, не ошибка ли выбор школы, в которую он уже два года записан и скоро должен пойти? Будет ли Идена достаточно зарабатывать, чтобы содержать ребенка в платной школе? Подхватит ли Матеуш ветрянку, краснуху, а главное – свинку? Сейчас самое время, чтобы переболеть свинкой, потом, когда станет старше, будут большие проблемы.
Но страхи страхами, а Хелена занималась всем добросовестно. До тех пор, пока держала себя в руках, пока повторяла себе как мантру: это не твоя жизнь, это жизнь твоих детей, ты не имеешь на нее влияния, значит, не беспокойся «впрок», займись собой, а девочек просто люби.
Девочки давно перестали быть девочками, и хоть Хелена очень о них заботилась, до сих пор ей случалось сказать:
– Клыска, покажи, что у тебя под свитером, март – месяц ветров, ты должна носить кофточку, – потом прикусывала себе язык, особенно заметив взгляд Станислава. Теперь этот взгляд был направлен в пол, в ее туфли и зеленую юбку.
– Если ты считаешь, что так будет лучше, – сказал Станислав, – то так и сделаем. Я согласен.
Тогда она расплакалась. Плакала, не обращая внимания, что течет у нее из носа и что она ужасно выглядит. Плакала о себе и о нем, плакала о том, что необратимо кончилось, будто она спрыгнула с высокого трамплина, но внизу не видно бассейна, и летела она в бесконечность, не ведая, есть ли в том бассейне вода, но ведь должна быть, коль был трамплин.
Сташек поднялся и подал ей носовой платок. Она вытирала нос, и в ней зрела уверенность – все будет очень трудно, но будет правдиво. Она с благодарностью посмотрела на мужа.
– Я тоже считаю, что нужно поберечь Сару, – сказал он в ответ на ее благодарный взгляд. – Я поищу другую квартиру, хорошо?
Она кивнула, что, мол, да, конечно, и ее пронзило привычное беспокойство: как же так, я останусь одна? Я не справлюсь…
