Задним числом Марине Карловне казалось, что недоброе она почувствовала задолго, что, может быть, она и заболела-то неспроста. Но ее задело, что Ефрем Гаврилович никак не обмолвился о своих планах. Хоть эзоповым языком, хоть намеком. Впрочем, когда она начала получать от Меркурио письма, обида прошла. Письма были нечастыми, но каждый раз, когда Марина Карловна думала, что уж теперь-то, после стольких лет, он про свою помощницу и думать забыл, приходило новое письмо.
После выздоровления Марина Карловна из цирка уволилась, потому что все уже было не то без Игнатина, Орлова и Спичкина – самых щедрых и веселых мужчин в коллективе.
Целый год после этого Марина Карловна ходила как потерянная, хотя быстро и удачно вышла на работу в ателье рядом с домом. В цирк она пришла из швейного техникума, устроившись сперва в пошивочный цех, где ее и высмотрел за красоту прозорливый Меркурио, заслуженный деятель искусств РСФСР.
Утром Марина Карловна взяла сумку на колесиках и отправилась на вокзал – кузина Людмила пригласила на семидесятидевятилетие. Была она на пять лет старше Марины Карловны и жила в старом дачном поселке, в четверти теплого бревенчатого дома с собственным крыльцом.
Накануне у юбилярши прихватило спину, и она просила сестру помочь с приготовлениями. Марина Карловна была рада помочь. Виделись они нечасто, но в критические моменты друг друга выручали. Невзирая на «Боржоми» с маслом, Марина Карловна была искренне благодарна сестре за то, что та не бросила ее в далеком семьдесят шестом.
В дорогу у Марины Карловны было чтение – накануне пришло письмо из Израиля, и она предвкушала, как сядет у окошка, дождется, пока поезд наберет скорость, и тогда вскроет конверт ногтевой пилкой.
В ателье Марина Карловна задержалась и выходила на пенсию уже замдиректора. Она не хотела торжественных проводов, но провожали ее с песнями, тостами и застольем таким обильным, что все желающие унесли еще и холодца, и салатов по домам.
Но цирк все равно занимал в душе Марины Карловны особое место большой любви. Она любила и обсуждение номеров, и подбор костюмов, и запах слоновника. Но больше всего ей нравилось пить после представлений чай. У Марины Карловны был большой кипятильник и чашки с цветами, а Меркурио эффектно извлекал из-за пазухи триста граммов батончиков или, на худой конец, полкило сушек. Все, кому после работы не надо было торопиться к детям, радостно льнули к кастрюле с кипятильником. Марина Карловна, у которой семьи не было, была совершенно согласна со словами на плакате, украшавшем дверь администрации: «Наш коллектив – одна семья».
Марина Карловна была верным товарищем. Оттого она необыкновенно изумилась, когда костюмерша Оленька, которая время от времени заходила к ней в ателье, а потом и вовсе туда устроилась с подачи Марины Карловны, рассказала, что жена Ефрема Гавриловича одно время ужасно к Марине Карловне ревновала и хотела даже затеять откровенный разговор. Ефрем Гаврилович остановил супругу ценою клятв и заверений, к которым присовокупил золотые часы «Заря» и мохеровый финский плед.
Знай Марина Карловна об этом, то с радостью объяснила бы супруге Меркурио, что мужа ее в качестве сожителя не представляла и к этой роли склонять его не думала. Но вышло, что ураганы пронеслись у Марины Карловны за спиной.
Марина Карловна сделала, как задумала: вскрыла письмо и расправила бумагу. Бумага израильских писем была тонкой и хрустящей.
Ефрем Гаврилович оброс уже двумя внуками, жена скончалась в частной клинике в прошлом году. Он переписывался и с другими беглецами, один из которых был теперь почетным пенсионером Венского цирка, а второй – дрессировщик Спичкин – пребывал в частной богадельне в Новой Зеландии, куда его поместил сын, народившийся уже за границей.
Вот и сейчас Ефрем Гаврилович в своем письме цитировал письмо Спичкина о том, как удивительно тому живется в заведении для пожилых, где на завтрак можно заказать омлет, который испекут при тебе, а вечером на воздухе расставляют столы для игры в бридж и дают рыбий жир, подмешанный в сладкий коктейль типа гоголь-моголя. Спичкин остался в Дании, выучил датский и к своему советскому званию дрессировщика первой категории присоединил датский аналог. Осел он в итоге в цирке города Оденсе, на родине Ганса Христиана Андерсена. В конце восьмидесятых случился с ним производственный травматизм: тигр отхватил Спичкину большой палец на левой руке, и дрессировщик получил повышенную пенсию-компенсацию от профсоюза работников цирка. Но женившийся на новозеландке сын настоял на том, чтобы отец поехал с ними на родину жены, и тот, подумав, согласился.
В ответных письмах Марина Карловна не вдавалась в подробности своего пенсионного быта и лишь изредка сетовала, что уже вряд ли соберется к Меркурио в гости, хотя звал он ее в каждом письме. И в этом позвал снова, с особой настойчивостью.