Со стороны кучи донесся вопль. Теперь бабушка плыла обратно, в руках – пластмассовый моряк.
– Ну кто ж так делает-то, а? Аж зубы заныли! Черти! Черти!
Она шла к ним, потрясая моряком.
– А ну, держите чудище ваше. На помойку везите.
Кролик судорожно сглотнула.
– Бежим, – сказал отец и засмеялся. – А после обеда пломбиру жахнем.
Что-то в его лице сказало Кролику, что он знал – знал про гусеницу и знал, как с ней справляются. Отец поднял ее велосипед, подождал, пока она усядется.
– Не отставай. Маршрут обычный.
Оттолкнувшись от земли, она нажала на педали. Отец уже вильнул, подпрыгнул на кочке, дзинькнул и оказался впереди. Ветер обнял ее и вскоре высушил щеки. Сзади бабушка обещала выпороть обоих.
Мрак отступил, лишь где-то по краям выглядывали его побледневшие бахромчатые края. Их стоило не замечать. И Кролик сказала себе, что ни гусеница, ни моряк, ни мрак, ничто, ничто, ничто не испортит ей путешествия. Вперед.
Глаза устали, но, вместо того чтобы включить лампу, Марина Карловна перекусила нитку и отодвинула шитье. Высокий потолок давал место свету и воздуху, и в комнате пока только серело. Хорошая у нее комната: светлая, ясная, благородных квадратных пропорций и с видом на Аничков мост. Коней в деталях было не разглядеть, но вид все равно открыточный.
Соседями Марина Карловна тоже была довольна. Муж и жена Иващенко – громкие, но незлые; Рудаковы – унылая мать и унылая дочь – с Мариной Карловной держались политесно. А физрук Бортко и его шестилетняя дочка искренне Марине Карловне нравились. Она любила смотреть, как Бортко варит бульон, гоняя деревянной ложкой куриные части по кастрюле. Он добавлял туда по маленькому пучку укропа и петрушки и всегда звал Марину Карловну к обеду. Марина Карловна в ответ приглашала их на свежий воздух своей белой комнаты. Комната Бортко выходила во двор и была на треть меньше. Если были апельсины или яблоки, обед заканчивался тем, что Марина Карловна жонглировала. Если не было, Марина Карловна жонглировала пинг-понговыми мячами, хотя предпочитала что-нибудь потяжелее. Идеальны для этих целей были мандарины и вареные яйца.
Детали прошлых жилищ потихоньку угасали в памяти Марины Карловны. А вот цирковую деятельность она помнила прекрасно.
Как напугана она была, когда рассталась с цирком! Тогда, в августе 1976-го, у Марины Карловны случилась обширная пневмония. Труппа как раз стояла на пороге важнейшего события: в сентябре отправлялись гастролировать в Данию. Марина Карловна проработала к тому времени шесть лет помощницей фокусника Ефрема Гавриловича Игнатина, выступавшего под сценическим псевдонимом Меркурио. Один раз они ездили в Румынию, но Дания, конечно, совсем другое.
Болезнь Марины Карловны оказалась серьезной. За четыре дня до отъезда это стало понятно даже Ефрему Гавриловичу. В срочном порядке ему пришлось обучать костюмершу Оленьку притворяться его помощницей. Ничего из того, что умела Марина Карловна, Оленька не делала, но хотя бы Ефрем Гаврилович не остался на гастрольной сцене один. Фокусник без помощницы невозможен.
Как потом узнала Марина Карловна, Оленька так боялась сцены, что перед выступлениями ее подпаивали смесью пустырника с коньяком.
И вот Марина Карловна осталась болеть в своей замечательной комнате с видом на Аничков мост под наблюдением двоюродной сестры Людмилы. Сестра заставляла ее пить горячее молоко со сливочным маслом и боржомом – смесь, которую Марина Карловна ненавидела. Но воля больного, считала Людмила, парализована болезнью и поэтому медицинское насилие есть единственный путь к спасению. Через две недели труппа вернулась домой, и к почти здоровой, но еще совсем слабой Марине Карловне пришла Оленька и принесла страшные новости: гастроли окончились скандалом галактического масштаба. Меркурио, то есть Ефрем Гаврилович, плюс жонглер Орлов, в свое время научивший Марину Карловну жонглировать тремя предметами, а также дрессировщик первой категории Спичкин остались в Датском королевстве.
Находиться на работе, по словам Оленьки, «было теперь совершенно невозможно». Еще, наклонившись к самому уху Марины Карловны, она прошептала, что «никто ничего вообще не знал, и только в автобусе, на обратном пути в аэропорт, их недосчитались. Ну и началось…» – жарко выдохнула девушка.
Спичкин и Орлов при этом были неженатые, а вот Ефрем Гаврилович жил в детном браке. Жене его после злополучных гастролей пришлось тяжко. Правда, когда через полгода перебежчик перебрался из Копенгагена в Израиль, то немедля начал выписывать к себе семью. Через три года мучений жена Ефрема Гавриловича и сын их, в семье прозванный Слоником, угнездились в Тель-Авиве.