Марина Карловна предвкушала, как минует вокзальную толчею, доедет до дома, пройдет узким, темным коридором их квартиры, оставит возле двери сумку-каталку, ляжет на тахту в белесой ясности своей квадратной комнаты и упрется взглядом в силуэт швейной машинки под окном.
Попозже она постучится к соседу Бортко и предложит им с дочкой посмотреть салют в честь Дня космонавтики. Обязательно надо их позвать.
После этого дни побегут своим чередом, и каждый будет приближать Марину Карловну к рыжеволосому юноше. А о других возможностях, предложениях и о невзгодах старости она подумает завтра, за шитьем.
Мне двадцать два, я оканчиваю вечернее отделение университета и не умею плавать. Рядом открыли новый спортивный центр: льготникам бесплатно, мне, по студенческому, за полцены. Магазины пустые, зато под рукой бассейн олимпийского размера.
Мы встретились в эркере, примыкающем к тренажерному залу, на втором этаже – он назывался залом сухого плаванья, где Никита тренировал новичков вроде меня. Я оказалась в компании худенькой школьницы и грушевидной пенсионерки, которая резвее всех гребла руками и делала повороты с ладонями на пояснице.
Никита серьезно смотрел, как мы корячимся, и время от времени показывал новые движения, встав к нам спиной. Ничего такой парень – на журавля похож. Ноги длинные, правда зад плоский, но не противный. Рядом потные, серьезные дядьки вдумчиво качали железо; все лязгало и брякало. Когда кто-то грохал штангу наземь, пол в нашем углу содрогался.
У меня была еще одна тайна, похуже неумения плавать. К солидным своим годам я умудрилась остаться девственницей. Этого никто не знал. Для подруг я придумывала ухажеров – доморощенная Шахерезада со своим сказочным сериалом. Подруги говорили: «У тебя комический талант». Как же. Стыд и страх быть раскрытой походили на проглоченные раскаленные угли.
С девственностью пора было покончить.
Поэтому, когда после завершающего, третьего инструктажа Никита поинтересовался, не хочу ли я пива, я ответила, что пиво не пью, а чаю можно. И сердце мое затрепетало, но не от любви.
Через двадцать минут мы приземлились в кафе с круглыми столами, похожими на грибы.
Никита купил мне пломбир. Я, честно говоря, не понимала, зачем он меня позвал – изучающих взглядов не бросал, смотрел все больше в стол и в целом вел себя как человек, пережидающий час-другой между делами.
Но – чудо – я не нервничала и не пыталась нравиться. Обычно в любой ситуации, отдаленно похожей на свидание, я испытывала панику. Ощущение напоминало колотящегося в башке воробья. На этот раз воробей сидел смирно. Равнодушие, как выяснилось, ценная штука. На протяжении четырех лет я сохла по нашему преподавателю социологии – женатому и недостижимому, как звезда. Аркадий Геннадьевич был худ, близорук, щетинист, носил свитера лапшой и улыбался извиняющейся улыбкой кроткого интеллигента, от которой я сходила с ума. Иногда за ним на кафедру заходила жена: узкие брюки, асимметричная стрижка, какие тогда никто не носил, лицом похожа на куницу, и во всех ее движениях чувствовалось право обладать. За это я ненавидела ее чисто и сильно – ненавистью, равной по силе любви к ее мужу. А любовь напоминала падение в шахту с люминесцентными лампами. Чем глубже, тем ярче.
Наедине с социологом я оставалась четыре раза. Раз дошли до метро, два – я подписывала у него ведомость, и однажды немного поговорили. Одно хорошо – за годы страданья я похудела и распрощалась с прыщами.
Первое свидание закончилось тем, что я капнула пломбиром на юбку, проводила Никиту до метро и вернулась домой с ощущением новой силы.
Ту осень я запомнила по сочетанию запахов хлорки и прелых листьев. По улицам, особенно после дождя, медленно ездили поливальные машины. Кроны деревьев напоминали ажурные елочные шары. В раздевалке бассейна, в который я наконец перебралась, хрипел фен.
Как и равнодушие к Никите, плаванье тоже было новым удовольствием. В воде тело делалось легким, а после воды бодрым. Команды тренера Светланы отскакивали от белого кафеля и зависали над плавающими. Она пружинисто двигалась вдоль бортика и хлопала в ладоши, словно стреляла. Начало казаться, что жизнь наконец подписала мне пропуск в радость.
Но за месяц прогулок мы с Никитой не сильно продвинулись: сходили в кино, в зоопарк и на выставку кошек – тогда почему-то было модно. Он брал меня за руку, мы осторожно целовались. Я была дочерью «интеллигентной женщины», и мысль проявлять инициативу в голову не приходила. Я подозревала, что даже у моей матери не было столько зажатости. Женщины в раздевалке бассейна козыряли наготой, запросто стягивали мокрые купальники, тщательно обтирали грудь, обстоятельно сушили бедра и лобки. Они с гордостью выставляли свои складки и родимые пятна. Я же, сутулясь, пристраивалась за железной створкой шкафчика. Как-то раз та самая пенсионерка, с которой мы занимались у Никиты, бросила: «Да чё ты там прячешь? Иди на лавку, не ослепнет никто». Все, кто был в раздевалке, разом повернулись ко мне.