– Вы знаете, гражданка Нефёдова, что, сто́ит мне этой бумаге ход дать, вас, да еще как жену осужденного, уже никуда?
Тут я впервые на него посмотрела пристально. Он, оказывается, про меня знал все. Олег тоже смотрел мне в лицо, ждал чего-то. Очень красивый – прямо артист как будто, лицо волевое, светлое. Я молчала, и он молчал, занеся ручку над листом. Потом сказал:
– Я навел справки. Жених ваш болеет сильно, вряд ли уже выйдет.
Это было правдой. В плену Виталик подхватил гепатит, а в лагере переболел тифом и ослаб. Но я по-прежнему молчала. Он отложил ручку, встал и говорит:
– Выходите за меня замуж, гражданка Нефёдова, и я не только этой бумаге хода не дам, я воспитаю вашего ребенка как своего в достатке и довольствии. И вы со мной беды знать не будете.
Я замолчала еще крепче.
Он подождал и говорит:
– Хлеб я конфискую и даю вам на размышления три дня. Через три дня бумагу отправлю начальству.
Я вернулась к маме, в барак, и весь вечер сидела у окошка. И второй вечер сидела. Мама тихо плакала. Она, наверное, думала, я хочу с ребенком что-нибудь сделать.
Анна Ивановна положила в рот остаток конфеты. Запила, поправила платок и стала складывать фантик полоской, а потом фольгу из фантика – кольцом.
– Так мы с Олегом поженились. Родился Коленька. Олег сделался начальником охраны, он по карьерной части всегда умел. Потом переехали мы в отдельную квартиру, маму взяли. Он с ней хорошо общий язык находил. Мужем был прекрасным, как и обещал, я ни в чем отказу не знала. Мне все завидовали. Коленька его, конечно, отцом звал, души не чаял. А в пятьдесят четвертом в Брянск вернулся Виталик. Мне об этом Олег сказал. Видно, следил. Он позвал меня после ужина в прихожую и сказал: «Если узнаю, что вы видитесь, я его посажу. По криминальной. Даже не сомневайся. Так что, если придет, скажи, чтобы уезжал в этот же день, ему же лучше будет. Всем будет лучше». Я знала, он сделает, как говорит. Я к этому времени поняла: Олег слов на ветер не бросает и границы ни в чем не видит. Я знала, что он Виталика со свету сживет.
Виталик и вправду меня вскоре нашел. Изменился он сильно. Я его как увидела, сразу обмякла. Это во дворе нашем было, май стоял. Зима в тот год злая выдалась, и все очень радовались теплу. Мне Олег купил много сатина китайского, у меня платья были хорошие: мне мать сшила три сама и два мы у портнихи заказали. В тот день на мне лучшее как раз оказалось – по подолу в хризантему. Я села на гнилой край песочницы и стала плакать. А Виталик стоит рядом и смотрит. Я проплакалась и попросила у него прощения. За все. Я тогда в сорок девятом ему в лагерь письмо отправила, что замуж выхожу. Как могла что-то ему объяснила. Получилось, наверное, не очень внятно. Пришлось хризантемами сопли утирать. Вот так.
Огонь в печке тихонько дышал, печка жила своей жаркою жизнью. Я съела конфету. Она оказалась с белой начинкой, как я люблю. Мы с мамой такие конфеты называли «по четыре пятьдесят». Их по этой цене много сортов продавалось, разных.
Я спросила:
– А дальше?
– А дальше, – сказала Анна Ивановна, – жизнь текла, текла. Я одно время взялась изводить Олега как могла. Капризничала. Он все сносил. Я начала пить потихоньку. Потом мама умерла, я пить остановилась. Не хотела, чтобы Коленька только Олега любил. Потом мы в Москву переехали, Коля уже подростком был. Потом Олег почками заболел, мы его лечили долго. Но вылечили. Он сильный. Поднялся.
Она сделала паузу, видимо, думая, что еще сказать. И сказала:
– Ну и так далее.
– А Виталик? – не удержалась я.
– Не знаю, не виделись, – ответила она, не поворачивая головы, и обняла двумя руками чашку. На ручке ее чашки висело кольцо из фольги.
В коридоре раздались шаги, и на пороге вновь показался дед.
– Давайте-ка, милые дамы, подтопим, – сказал он и шагнул к печке.
Каждое лето Кролик ждала его отпуска.
Он приезжал в пятницу. Оставлял на кухне сумки, переодевался, ужинал. Пока ел, она сидела рядом.
Потом гуляли.
Остальные еще играли на куче песка или бегали по канавам. А они уходили далеко, туда, куда сама она бы не пошла. И болтали, и молчали.
Самое приятное, что это не был еще сам отпуск.
Отпуск начинался на следующий день с треньканья велосипедных звонков в сарае. Пятясь, он выволакивал на свет сначала свой – большой и легкий, а потом – снова ныряя в прелую прохладу сарая – ее – низкий и тяжелый, голубой велосипед.
Выезжали из поселка, налево, мимо круглой площади с беленым зданием магазина. На площади всегда пахло сухим, сладким хлебом. Затем огибали газовую станцию с забором из железных прутьев и после станции пересекали невидимую границу между дачными поселками.
В чужом поселке улицы были шире, дома больше и загадочнее. Потом центральная улица сужалась, переходя в петляющий проезд, в конце которого скрывался круглый, как блюдце, пруд. Но они стремились за него, туда, где некогда обнаружилась куча кварцевого гравия, переливчатого, лилово-сизого с вкраплениями перламутровых пятен, напоминавших маленькие ногти. Тут спешивались, и Кролик набивала карманы камнями.