Ей со скорой тоже чего-то вкатили. Она баба-то большая, с меня ростом. Волосы торчком и кровища. Двое держат, она блажит, а сестра – херак – в бедро ей шприц прям.
Ну а чё будет? Ничё с ней не будет. Участковый-то – сосед ее. Детишек куча. Ее закроют, куда их? Так и так, несчастный случай, вроде и виноватых нет. Ну а как?
Вон – видишь, чай у меня теперь. Коллекцию собираю, прикинь? С мятой-шмятой, с этим, как его, чабрецом. Моя еще ромашку притащила. Печень чистит, говорит.
Теперь все сам делай. И Фермеру, и Лысой, и всем. Да мне и не нужен никто. Сделаем. Нормально.
Это стакан с трещиной. Давай полотенце дам.
И домик – ну это – попросил я Геныча, значит, дочке. Для кукол, значит. Чтоб – это – как настоящий – с дверями там, с трубой, ставни чтоб, ну знаешь… Он рисунок, сказал, сначала рисовать будем, проект. Чтобы все по-взрослому. Картону съездили купили, бумаженции цветной – бархатной и всякой. И фольги. Да…
Болгарка у него так и осталась.
И соловей еще – так и чешет, зараза, ну что ты делать будешь?! Не, мне платок не нужен, ты чё?
Маша раздражена. От этого Маша чувствует себя голой, несмотря на ворох теплой одежды и перчатки, которые не хочется снимать даже в салоне.
Алина тем временем все говорит. Точнее, болтает без умолку. Ее нежное, круглое лицо контрастирует с шершавыми интонациями низкого ломаного голоса.
Маша, запертая с ней в автомобиле, чувствует себя заложницей. Позади, в детском кресле, сидит Машина дочка. Про себя Маша называет ее Кроликом, когда-то ее саму так звали. Рядом с Кроликом Роза – дочка Алины, прозрачная двухлетка с острым носиком и вечно приоткрытым ртом, навсегда удивленная.
Девочки сонные. С ночи идет снег. Сейчас он везде – грязный, чистый, кучами, барханами. Дорога хлюпает, на стекла машины липнут бесформенные хлопья.
Маша везет детей на урок музыки. Ехать по слякоти, объезжая дорожные работы, минут десять. Алина рассказывает про день рождения мужа. Про то, что ее родители преподнесли им сюрприз: портрет Алины, ее мужа Андрея и Розы в виде царской семьи. Масляный, подчеркивает она.
– И наряды на нас такие торжественные, накидка, знаешь, у него меховая, с такими капельками, и у меня как будто корона, и похожие мы очень на себя, прямо как в жизни. Как они только догадались!
Чтобы не молчать, Маша спрашивает:
– Андрей доволен?
– В спальне повесил. Смотрит подолгу и улыбается.
Маша видела мужа Алины. Три дня назад. На детской елке. Говорил мало, снимал праздник на видео, а когда не снимал, держал дочь на руках – нежно, как больного зверька.
Глаза у него прозрачные. Светло-светло-голубые. Такие людей и предметы всасывают как пылесосом. Маше, когда она в них случайно заглянула, показалось, что она ухнула в провал. Захотелось тут же выпрыгнуть, накинуть плед и шарахнуть виски. Еще он был энергичен, спортивен, в движениях скуп. Явно мечтал поскорее вырваться с детского праздника в свою жизнь. Впрочем, в этом Маша его хорошо понимала.
Сразу стало ясно, что Алине он изменяет – плотно, привычно, как витамины пьет. Позже они одевали детей рядом, на соседних банкетках.
Муж Маши расплачивался с администратором, а звенящий голос Алины доносился из танцевального зала, где она одаривала кого-то информацией про распродажу утепленных брюк.
Андрей поворачивал Розу уверенно и мягко, кантуя ее, как опытный почтальон, заклеивающий скотчем коробку. Маша с трудом пыталась совладать со своей вертящейся девочкой.
Андрей потянулся за курткой – та висела на уровне Машиной головы – и, словно опоры ради, плотно приложил ладонь Маше на спину. Улыбнулся, глядя в глаза, она же не нашлась от изумления, просто отвела взгляд. Надо было, конечно, отреагировать резче. Но не пришлось. Остальные вернулись.
Потом все прощались на улице, Алина заливисто смеялась и пересказывала только что виденное:
– А как он на Розоньку посмотрел, да? А она так засмущалась. Да, Розунчик? Высокий был Дед Мороз, большой? Да? И подарок неплохой такой, правда?
Наконец, разошлись, чуть не забыв отдать друг другу подарки. По команде жены Андрей достал из багажника и вручил Машиному мужу пакет. Там лежала бутылка брюта, подставки под чашки со смеющимися котятами и елочная игрушка – белая лошадка-качалка, расписанная цветами. Дочка тут же в нее вцепилась.
Машина стоит на перекрестке в левом ряду. Щелкают поворотники. Снег прибывает. «Все должно быть не так», – говорит себе Маша, сама не понимая, про что. Не так.
Лобовое стекло ловит шмат снежной каши.
Алина тем временем поменяла тему и повествует, как ее старшая сестра купила ботфорты у женщины, которая живет в Риме и возит в Москву итальянские шмотки.
Маша смотрит в зеркало заднего вида на девочек. Только бы они не почувствовали этого – снега, холода, раздражения. Окутывающий их сонный пузырек должен остаться неуязвимым, неприкасаемым.
Через триста метров после перекрестка Машу внезапно тормозит гаишник. Она резко сдает к обочине. Он козыряет, представляется.
Из его скороговорки Маша понимает только «рота». Больше она ничего не расслышала. Алина притихает.