Гаишник просит документы. Маша привычно ищет их вслепую. Рука, пометавшись во чреве сумки, вспоминает, как перекладывала глянцевый водительский бумажник в рюкзак.
– Кажется, дома забыла, – говорит Маша. И зачем-то лепечет: – Я давно вожу, ни одной аварии, никогда. Мы детей везем на занятия.
На гаишнике тоже мокрые хлопья – на щеке, под глазом, везде. Маша понимает, что чуда не произойдет.
– По закону у меня есть три часа, чтобы вам довезти документы.
В его глазах появляется намек на удивление. Маша оборачивается к Алине, они смотрят друг на друга растерянно, та неуверенно кивает, сглатывает. Маша вдруг чувствует к ней ужасную нежность.
– Я мигом, – говорит Маша.
Девочки не понимают, почему тетя Маша резко выскакивает из машины. Она так торопится, что даже не целует дочку. Просто, обернувшись, шепчет, что очень быстро вернется.
Она оставляет зажигание включенным. Сует Алине стопку детских книжек из бардачка и два пакета детского сока «яблоко-банан». Ободряюще смотрит Алине в глаза. Машин паспорт остается у мента.
Она не допустит, чтобы хаос возобладал. У этого утра будет ясный, доведенный до конца сюжет, и она сможет его пересказать: отвезла дочь и ее маленькую подружку на музыку. Это станет фактом. Рисунком на поверхности времени. А чувства отодвинутся до расстояния неразличимого фона, на который необязательно обращать внимание.
Она пересекает снежное уличное месиво, уворачивается от брызг. Жарко. Ноги отяжелели, как в повторяющемся детском сне, где надо пробежать вдоль дачной улицы по неотложной, но непонятной надобности. Надо, а не получается – ноги не слушаются.
Маша голосует у обочины, на повороте. Тормозит «шестерка». Такие, ей казалось, перевелись еще в девяностые. Лобовое стекло украшено двумя иконками, освежителем воздуха в виде елки и силиконовым чертом на присоске.
Шофер – бойкий грузин, двадцать пять лет в Москве, не прочь поболтать, отогнать от себя смыкающееся за стеклом снежное утро, но беседа не клеится, так как у Маши нет сил. Он получает инструкцию ждать у подъезда.
Двор тесный. С тех пор как на первом этаже развелись конторы и офисы, борьба за машино-места стала напряженной и постоянной.
Маша напоминает себе, что ничего ужасного не происходит. Просто нервное утро. Просто досада. Сейчас все выровняется: она довезет документы, она отправит девочек заниматься, она обещает себе награду. Хороший кофе. Не стоит так реагировать.
Квартира такая тихая, таинственная.
Маша вспоминает, как ее привозили с дачи в конце лета, после трех месяцев природной жизни. Все дома было тем, да не тем: пахло по-другому – пылью, покоем, размеры комнат другие, потолки ниже, все чужое, как воспоминание о некогда знакомом мире. Уже тогда она знала, что впечатление это недолгое. Через день-другой оно сотрется, и все сдвинется на прежнее место. Станет снова привычным, и тайна этих первых после возвращения впечатлений уйдет. Она старалась удержать ее, проверяла даже – пахнет ли еще квартира по-новому? Чужая ли еще? Но это было как стараться не заснуть: раз – и утро.
Скинув ботинки, Маша ищет рюкзак. Потная, в пальто, в шапке, большая, как гора. Вот он – на кухне, висит на стуле. Водительское удостоверение, страховка, все на месте.
Маша держит документы в руке. Смотрит на часы.
Она садится на пол, прислонившись спиной к стене. Оглядывается – розовые стены, кромка стола, полки с посудой, длинные, тяжелые. Оранжевая пластиковая трубочка для сока под стулом. Балконная дверь, окно. Маша смотрит на все это снизу, так, как смотрит ее дочка. В детстве она, Маша, здорово собирала грибы, вытягивала из мха подберезовики на длинных гнутых ножках. На поверхности, вровень со мхом, виднелась только шляпка. Стило надавить ладонями по бокам от шляпки, и упругий мох оседал, а гриб вырастал – нежная ее добыча. Мама говорила: «Это потому, что ты сама к земле близко и все видишь». На плиточном полу – крошки большие и крошки маленькие. Тишина. Пол твердый, прохладный, если лечь на него в мягком дутом пальто, получится, наверное, уютно. Было бы неплохо. Но она так не делает.
Она представляет себе Алину, Андрея и Алининых родителей в ресторанчике. Так Алина называет рестораны – ресторанчики. Представляет в момент, когда родители протягивают им картину – их царский портрет. Та упакована? Завернута? Какого она размера? Надо было спросить. Андрей – в горностаевой накидке, жезл и скипетр прилагаются. Алина – в диадеме с цветными камнями. Сапфиры, изумруды. И Роза – нежный царственный отпрыск. Что они пьют потом? Вино? Кто за это платит – родители или муж? Куда они кладут или ставят картину в ресторане? Как делают так, чтобы в багажнике она не помялась?
Затем она представляет лицо дочки. Поднимается. Натягивает ботинки, скачет на одной ноге. Раздается хруст. Это подаренная игрушка – лошадка-качалка, почему-то оказавшаяся на полу в коридоре. Хруст возвращает ее в тишину.