Прикинь? Да леший знает, железных или медных, только тяжеленные, мама дорогая. Ну и чего? Опять ко мне – Валер, а может, мы их это, к пруду? Слышь, «акцентно», говорит, расставим. Акцентно, епрст.
Я как льва этого от земли оторвал, так поясница сразу на хер отвалилась.
Я ему: не, вон там чучмеки в соседнем поселке строгают, вон иди и их зови львов своих тягать. Вот так, значит.
Болгарку осенью купил – дорогущую. Американскую. Громадная такая, прям зверь, я ею фигак-фигак, прям раз-раз, ну зверюга, говорю…
От меня? Перегаром? Ты чего? Уже два месяца не брал. После Ларкиной свадьбы как отшибло. Ларка-то? Да Геныча баба. Ага. На мой день рождения даже, прикинь, пацаны приехали. Тут ведь еще из дачников-то никого, да? А я им такой – не, не пью.
После свадьбы тогда вон Лысая наша с крайнего участка приехала, ну я ей, это, попросил, короче, она мне капельницу поставила. У Лысой-то рука сам знаешь какая. Твердая, блин. Она как укол кольнет – все, мама дорогая.
Чего еще? Да ничего вроде, перезимовали. Вон у этих, как это – у пресненцев, – баня сгорела. Дымина был, вообще.
Геныч прав: сейчас народу разного ходит, вон белорусы эти все работу просят. И бобров в затоне глушат и варят. Ага. А чё? Ну бобер и бобер, их там тьма ваще. Сходи посмотри, как ни то. Вообще на хер бобров видимо-невидимо. Там и орел, и цапля на болотах-то. Да, посмотри сходи. Мелкой тоже покажи.
Так что я – ни-ни, только чай с конфетами. Ты мне конфет вон обещал… Привез? Ну, это, ты друг, да. Крыша-то ваша чё после зимы? Протекает, нет? Мы с Генычем вроде нормально там все проложили, промазали по уму, ничё течь не должно.
Жалко, болгарки не было.
А Геныч, чего Геныч? Да. У него ж зазноба в Грязи. Ларка эта вот, ага. Многодетная. Только похлеще нас с тобой, между прочим, лупит. Геныч ее сколько раз и в зашивку, и туда, и сюда, и по больницам.
Он ей такой: «Иди работу ищи». Детей ее обихаживал. То шоколадок им, то фигадок. Ворота на дворе приладил с болгаркой моей. Ортофосфорной кислотой по уму, чтоб не ржавели, прокрыл. Генка-то, ну ты ж знаешь, рукастый.
Я болгарку и давать ему не хотел. А он такой: «Ну дай и дай». Ну я чё? Ну на, чё! Волос у ней, у Ларки-то, рыжий везде такой, как медный таз.
Так Геныч, прикинь, прядь волос Ларкиных у себя держал. Вроде как медальон. В банке из-под этих… монпансье? Помнишь, небось, тоже? Я и не такие слова знаю, ты чё? У него в этой банке шурупы лежали. Он их, значит, в банку-то от чая пересыпал мою, а туда, значит, Ларку.
Дочка? Дочка моя хорошо. Ходит вовсю. Мы ей игрушки всякие, и вон сливки у Фермера, и то и се и пято… Я вон их возил по всяким прививкам платным, да. Она такая, знаешь, как чё увидит – сразу дай. Боевая такая. Привезу к вашей-то поиграть, а?
Ты своей сливок-то у Фермера возьми. Сигаретой угостишь?
С ментолом они у тебя, что ль? Прямо глотку дерут.
Машину мы, кстати, игрушечную-фигушечную дочке купили, прикинь, с нее ростом. Так моя еще паровоз какой-то углядела. Конструктор-фигуктор. А мы, помню, с пацанами бомбы делали, так меня, слышь, как-то карбидом так на хер долбануло – три дня ваще не слышал на фиг и карбидом пах. Ну не в полтора года, конечно, хе…
Так что дочка скоро меня перерастет и замуж. Ну и, короче, Ларка жениха себе нашла. Ну да.
Геныч как услышал, что у нее кто-то есть, все кусты сапогами искидал. И топор наш еще зафигачил. Я, прикинь, топор этот наутро искал – все кусты на брюхе излазил. Он говорит: «Не помню ничего».
Я ему такой: «А чё ты хочешь? Чё хочешь-то?» А он такой: «Не могу и всё».
Ну и, короче, свадьба у нее.
Геныч-то ей всю зиму дрова пилил. Ты ж его знаешь, его попроси – он сразу. Это меня уговаривать надо.
О! Опять запел. Слышишь? Видать, гнездо будет. Верещит, старается. Бабу себе ищет. Да не, красиво-то оно понятно… Только ночью вот это цык-цык-цык. Я всегда о крокодилах думаю. Черт знает почему.
Свадьба? Ну да. Нашла себе, значит.
Чай будешь, нет? А то мне сейчас вон к Лысой, просила окна утеплить. Вечно: «Валер, а давай то, Валер, а посмотри сё».
Так будешь чай-то?
Ей Геныч еще весной пообещал, так она впилась и не слезает. А у меня еще Фермер с сортиром, Киношник с прудом своим – это каждую весну теперь его пруд чистить, прикинь? И жирных потом туда запускать, как их? Гои? Кои! Кои! К середине лета отожрутся, плавать не могут. Ну! Я тебе говорю! Лошади!
Ларка соседей, значит, назвала.
Я его отговаривал. Но он ж упертый. Ну и поперлись, значит. Он, такой, спилю ворота, говорит. Я ему: не дури. Отдай болгарку, говорю.
Чего? Ну и чего: пырнула его.
Я во дворе был, а они на кухне. Ларка вроде за бутылкой на кухню, а Геныч вроде ее за руку похватал, а она брыкаться, а он вроде как снова… Ну и слово за слово, да и, как говорится…
Ну и чё… Не довезли. В живот прям, прикинь?
Пока скорая, да до города пока догромыхали, у нас-то ведь только травмпункт. Ну и вот. Ларка сама, видать, не въехала. По двору бегает. На ней юбка светлая, вся в крови, до подола аж.