Попа у него действительно оказалась плоской, я пощупала. Стало больно. Как говорит моя подруга Вероника: «Это входит в стоимость покупки». Еще она рассказывала, что лишилась девственности в четырнадцать, потому что ей неудобно было отказывать другу брата. Тот был красивым и пьяным, на всякий случай зажал ей рот рукой, дело было на полу в ванной. Никита был внимателен и старался.
Кончая, Никита беззащитно потянул носом воздух, издал короткий трогательный стон и лег ухом мне на грудь. Ухо было холодным. Какой он славный и веселый на той газетной вырезке, какой радостный! Я не объяснила, что я девственница, и надеялась, что, может быть, по неопытности он не заметит, а моя плотная черная юбка впитает кровь.
Никита освободился от одежды – та комом плюхнулась на пол – и стащил с меня колготы. Я сказала, что замерзла, пришлось встать, расстелить постель. Она была не слишком свежей, но я согрелась.
– Ты красивая. С тобой легко.
Я улыбнулась и поцеловала его в щеку.
– У тебя это в первый раз?
– В первый.
– Гм.
– Что гм?
– Не ожидал.
Я устала и была благодарна Никите, как той старухе в бассейне, которая отучала меня от застенчивости. Он взял мою ладонь и начал чертить внутри пальцем круги. Ресницы у него были серые.
– Ты мне понравилась. Сразу. И занималась старательно. К сухому плаванью важно относиться серьезно.
Он замолчал. Потом добавил:
– Ко всему важно.
Я убрала ладонь, которая начала болеть от его черчений, и подставила другую. На улице шел дождь. Мы какое-то время лежали. Никита зарылся носом мне под ухо и забросил ногу поверх одеяла.
– Ты такая строгая всегда. Мне казалось, тебе со мной скучно. Боялся тебя спугнуть.
Он начал водить носом по уху и одновременно гладить рукой по плечу.
– Хочешь яичницу? Скоро родители придут. Расскажем им про совпадение? До сих пор не верится! Может, в рамку вырезку поставить?
Я проголодалась, но соврала, что обещала помочь матери с перестановкой, и нехотя вытащила себя из дремоты. Я много слышала о сексе от подруг, но никто не говорил мне, что после так хочется спать и чувствуешь себя как при начинающемся гриппе.
Когда я шла к метро, дождь уже закончился. Листья облепили автомобили, словно кто-то прошел и посадил их на клей ПВА, как рекламные объявления. Закатное солнце, невидимое за домами, подсветило октябрьские сумерки флуоресцентным лилово-желтым. Живот тянуло.
Дома пахло котлетами. Мать смотрела телевизор, на коленях поднос с ужином. Она так часто делала после смерти отца. Я вымыла руки, скинула кусачую юбку и села в соседнее кресло.
– Голодная?
– Нет, в институте поела.
– Тогда давай чай пить.
Мать разговаривала, не поворачивая головы.
– Мам, а помнишь, мы с тобой гуляли на ВДНХ? Мне десять было…
– Почему ты об этом заговорила? – Она выключила телевизор и повернулась.
– Не знаю.
– Странно, – сказала мать, – а отец?
Я кивнула. Для нее основной вопрос: до или после? Прогулка на ВДНХ была в первый год после его смерти. Мать в те месяцы без конца стирала. Перестирала все, включая шторы и покрывала, и до той нашей прогулки на ВДНХ, кажется, все время молчала. Что ни скажешь, кивала и говорила: «Угу».
– Знаешь, жизнь как пунктир. Где-то пробелы, а где-то черточки. У меня в этом месте пробел. Пойду чайник поставлю. – Она задумчиво потерла переносицу и понесла позвякивающий поднос на кухню.
Прежде чем отправиться спать в тот день, я проверила: на полке у матери «Осень Средневековья» стояла между томом стихов Набокова и «Немецко-русским словарем». Память мне не изменила – темно-зеленая обложка, золотые буквы. Картинок действительно не было.
Никита в ту осень долго еще звонил, звал гулять и встречаться. На Новый год он прислал мне открытку с белкой, елкой и Дедом Морозом. Но мы больше не виделись. В бассейн ходить я тоже перестала, диплом на носу, и шел он трудно – не до хорошего. Я почти переехала жить в библиотеку. А про социолога моего, кстати, потом рассказывали, что он развелся, пил и в конце концов женился на своей студентке, лет на двадцать моложе. И еще кого-то родил. Я, на самом деле, хотела бы знать – сохранилась ли та вырезка? Я бы показала ее матери, чтобы она вспомнила, как тогда засмеялась над сосиской в тесте. Жаль, сразу не сообразила выпросить. Года через три я пыталась Никите дозвониться, но телефон не отвечал. Вообще, странно с ним вышло, я и сама не поняла, как так все тогда произошло.
Соловей в кустах знаешь, как горланит по ночам? Ни фига не заснуть. Так я в него сапогом. Ну а чё? Геныч научил. Он в этом мастер.
Вон руки, гляди, в мозолях: одним – одно, другим – другое. Весь день как сивка. Так и колбасишься.
Фермер наш, значит, попросил дорожки сделать и сортир на втором этаже. Прикинь? Мало им, значит, внизу, еще и на втором. Вроде как детям. Но я чего? Мне лишь бы платил. Мы с ним на стройдвор съездили, я ему все сказал-показал, думай, говорю…
Киношник наш тоже, значит, львов купил на участок. В прошлом году, значит, пруд копали, в этом – львов.