Голова лошадки отломилась. Маша держит ее на ладони. Искушение оказывается слишком велико: она не может устоять и разламывает игрушку до конца. Отрывает хвост, отделяет тело от полукруглой оглобли, отламывает ноги. Как пряник крошит.
Хочется сжать кулак до боли. Она удивляется собственной злости. Ого, да она злится! Злится за эту руку, по-хозяйски опущенную на ее спину третьего дня. И что промолчала. И на Алину – глупую, верную, трогательную, – и на слякоть, и тем более на гаишника. Чем сильнее она злится, тем лучше ей становится.
Маша с удовольствием выбрасывает игрушку в мусорный ящик, залпом выпивает стакан воды. Дочка, скорее всего, не вспомнит: у нее миллион всего. В крайнем случае Маша что-нибудь придумает.
Через тринадцать минут Маша распахивает дверцу: Алина читает девочкам книжку про собак. У рисованных собак на развороте выпуклые пластиковые глаза, в которых трясутся шарики-зрачки. Страшненькие собачки. Алина выглядит немного испуганной, но улыбается.
– А я им говорю, сейчас тетя Маша уже приедет, да, девочки? Видите? Вот так.
Девочки смотрят на Машу вопросительно, с ожиданием. Маша засовывает нос в упругую, выпуклую дочкину щеку, целует ее в висок и в переносицу.
Затем, пока Маша бежит к гаишнику, вкладывает документы в его пухлую ладонь, засовывает паспорт поглубже в сумку, ждет, когда он неспешно все просмотрит, – она желает Алине, чтобы портрет действительно дал им то, чего они хотят, и избавил от темного, неизбежного. Желает искренне, почти страстно – как себе.
– Документы больше не забывайте, – говорит гаишник отечески.
– В первый и в последний раз.
– Шампанского, наверное, много пили, – добавляет он совершенно избыточно.
Маша делает вид, что не слышит, она уже повернулась спиной. Маша спешит к своим. Кругом снег.
Висеть на заборе больно и восхитительно.
Закат бьет по глазам. В ладонь вонзается ребро доски. Ноги с трудом достают до продольной планки. За забором – лес. Правило по впитыванию вечернего солнца: оставаться на месте, пока оно не скроется. Взгляда не отводить, только моргать. В глаза вливается жидкое золото, застит лес, застит все, что у Кролика по бокам и за спиной: задний фасад дома, неряшливые кусты сирени, вечерние запахи, старый сортир и холодную, вечно сырую внутри баню.
Спрыгнуть и бежать в дом можно, когда от земли ощутимо потянет холодом, а из леса, съедая остатки света, поднимется серое марево. Вот тогда можно. Тогда отцепишься от забора, шарахнешься пятками оземь, прибежишь, а тебе сразу: «Ну что, голодная?»
Пробка змеилась, как река. Крыши машин отливали сталью. Закатное солнце заставляло опускать козырьки, надевать темные очки и не смотреть на дорогу. К городу медленно двигалась армия ослепленных. Лучшее, что можно сделать, – расслабиться: тело все равно скоро возьмет свое. Напомнит о себе затекшими ногами, полным мочевым пузырем.
Все-таки какое облегчение, что дело сделано! Самое удивительное – маклер нашел ее сам.
– Здравствуйте, я Кузенков.
– Простите?
– Вы ведь Зуева Мария Дмитриевна?
– Да.
– Ну вот.
– Простите?
– Это же ваш участок двенадцать в «Звезде»?
Она сразу не поняла даже.
– Э. Мой.
– Ну вот. Продавать не собираетесь разве? Слышал, что планировали. Помощь не нужна?
Где слышал? От кого слышал? Но так или иначе – все и закрутилось.
В поселке «Звезда» ее все звали Кролик. Могли бы, наверное, и по-другому – Воробей, Мышка, Машка. Но прилип Кролик. Видно, все-таки уши сыграли роль. И шея. В самом конце улицы, в тупике находилась высокая куча лежалого гравия, поросшего сорняками. Вокруг кучи – участки, которые она помнила совсем смутно.
Вообще, от каждого дома было тогда свое ощущение – улица как будто складывалась из отдельных миров. Таких разных, что, казалось, на них погода и время суток – разные.
Последние участки остались в сознании как пробел. Слева – кусты плотные, небольшой, коричневый кажется, дом в глубине. Она вообще туда хоть раз заходила? Вроде там мальчики какие-то жили постарше.
Справа. Участок справа был другим. Довольно открытым, ну или кусты были рваными. Кажется, дом был крашен морковно-красным. Там жила женщина с бигудевой головой и подразумевался мужчина, которого Кролик вроде никогда и не видела. Или видела? Синие штаны, долговязость?
Иногда вдоль тамошнего забора – рабицы – дети рвали грибы. Во всяком случае, что-то такое. Она пыталась вглядеться в воспоминание, но память походила на очки с неправильными диоптриями. Да и само детское зрение – сплошные искажения.
Как бы там ни было: сначала они ничего не поняли. Было часов пять вечера и душно. Медленно заходила гроза.
Они сидели на куче песка в середине улицы. Вдруг прибежала Ритка и, размахивая руками, стала звать за собой. Потом так же быстро унеслась обратно, в свой конец улицы. На нее было непохоже. Подхватились, рванули следом.
Кролик пробежала мимо своего участка слева. Потом справа – Риткин. Потом начиналась та самая, чужая, дальняя часть улицы. Подбегая к тупику, увидели на траве красное. То ли тряпки, то ли сгустки какие-то. И Ритку, нагибающуюся, слоняющуюся там, как цапля.