Он попытался представить: вот его тело лежит в каком-то доме на площади в Кясму, и Кясму тонет в снегу, и снежный путь вдоль воды отделяет его от Таллина, и маленькая Эстония в уголке довольно маленькой Европы, а потом океан, и аэропорты Филадельфии, Бостона, Нью-Йорка, водные глади, посадочные линии, его запертая пустая квартира, его запертая пустая мастерская, все еще очень красивая мать Барбары – более красивая, чем дочь, коль уж на то пошло, – где-то в своем светлом, элегантном доме, парусники и рыбацкие лодки в заливе.
За окном скреблась и качалась ветка. Он понял, что плачет, когда по щекам потекли теплые слезы. Он хотел держать отца за руку. Он хотел на кухню матери. Он хотел пить пиво с Джеффом. Он хотел шума Нью-Йорка. Он хотел слишком многого и от этого чувствовал себя живым и несчастным. Так чувствуют себя дети, потерявшиеся в супермаркете, и взрослые, потерявшиеся в жизни. Очевидно, сопротивление было бессмысленным, пора было сдаться. Он утонул в объятиях одиночества, как тонут в объятиях старого верного друга. Он перевернул подушку, чтобы не спать на мокром.
Кевин проснулся от голода. Восемь утра. За окном светло и по-зимнему тускло. Надо выбираться. Он достаточно побыл персонажем третьесортного фильма ужасов, в котором герой приезжает в заброшенную деревню, где все население оказывается призраками или вампирами.
В рюкзаке мог заваляться сникерс. Он начал рыться по карманам и отделениям: экологичная ткань из переработанных холстов с водонепроницаемой пропиткой, тринадцать карманов, петелька для ключей, лимитированное издание, итальянский дизайн, масса карманов с разной дребеденью. Хотелось вытряхнуть все одним махом, но он стал выкладывать предметы на стул: складной нож, пластиковая таблетница, жвачка, чек, сложенный вчетверо, вазелин для губ, подсунутый Барбарой, шариковая ручка. Паспорт положил на подоконник – чтобы не забыть.
Сникерса не было. Оставалось пойти в сортир, хотя бы воды выпить.
Сегодня снег бодро похрустывал, а вчера был рассыпчатым и беззвучным. Днем место выглядело не так мрачно, но так же пустынно – словно редкие постройки были ошибкой, помехой на фоне скупых природных линий. Природа стремилась остаться в своей первозданной угрюмости, а сюда все равно зачем-то зашвырнули горстку домов.
Чего он не мог понять, так это зачем Барбара устроила такую сцену. Зачем ей понадобилось кричать про эмоциональный вакуум, про полное непонимание ее истинных потребностей, про трамповскую эгоистическую бесчувственность – что было уж совсем нехорошо – и еще много какой-то фигни, как будто она цитировала расхожие статьи про отношения. Барбара не могла быть такой. Но что-то, видно, у нее накипело. Он не знал что. «Гормоны, – сказал Джефф. – Ей пора рожать». Кевин не был в этом уверен. Он терялся. И про гормоны ничего не знал.
Женщину, которая, как считала Барбара, в итоге удовлетворит ее потребности, Кевин пару раз видел: бухгалтер их фонда, худая, немного похожая на грустную птицу додо, лет эдак сорока восьми. Они с Барбарой ходили в один спортивный зал – не тот, который посещал Кевин, а в женский зал с «полностью безопасной средой».
«Женщине нужны чувства», – сказала Барбара, надевая ошейник на Никки. Его она тоже забрала с собой. У ее подруги было две таксы – гладкая и длинношерстная, смешные маленькие тварюги.
Он прождал автобус всего полчаса. Кроме Кевина, в автобусе на этот раз сидели три женщины и другой водитель.
Кевин смотрел на берег залива, отороченный то лесом, то снегом, и вскоре заснул. На душе почему-то было мягко и радостно. Он подумал, что купит себе хорошие флисовые перчатки и шапку прямо в аэропорту. Они пригодятся в Нью-Йорке и дома. А когда полетит над океаном, усиленно начнет думать над новыми проектами. Что-нибудь камерное и галерейное и что-нибудь масштабное, музейное. Может быть, портреты животных и детей, может быть, нечто этническое, с яркой неординарной фактурой. Может быть, карты на основе линий жизни на ладони. Это мысль. Что-нибудь эмоциональное, физическое и элегантное одновременно. Или руины. Развалины. Недострои. Сумрак и величие распада. Гавана? Мексика?
На стойке «Дельты» в аэропорту он выяснил, что поменять билеты можно только с доплатой. Он протянул миловидной эстонке банковскую карту, она попросила паспорт. Паспорта не оказалось ни в большом внешнем кармане, ни во внутреннем на молнии, ни в среднем кармашке на липучке.
Кевин не помнил, чтобы его сердце когда-то так билось. Даже перед камерами национального телевидения после открытия его знаменитой парусниковой выставки. Разве что когда они со странной русской стояли на камнях и смотрели, как на волнах залива трепыхается рыбацкое судно. Черт знает, почему он тогда так волновался, но волнение запомнил.
Паспорт, дошло до него, остался на подоконнике комнаты в Кясму.
«Лучшее место на земле», – сказал ему официант в кафе Lowkal. «Жемчужина севера Эстонии», – сообщал путеводитель. Кевин застегнул рюкзак и побрел к прозрачным раздвижным дверям аэропорта.