Моя мать – помесь кошки с птицей. Острый нос, вздернутый подбородок, маленькое угластое лицо. Когда она вязала, я воображал, как ловко она проткнет спицей любого, кто меня потревожит. Но таких, кроме нашей воспитанницы Зины, не было. Зина кусала мои пироги, воровала записки и ябедничала. Но хуже всего – отнимала внимание матери.
Отец мой Евгений Кондратьевич Копылов имел слабость к устрицам на завтрак. Их, как и другие деликатесы, брали в Вологде у купца Сельянова. Я же предпочитал сладкую яичницу с цедрой. Поэтому о здоровье моем никто не волновался. Я и не болел. А вот Зина только чай пила. Она считалась хрупким ребенком.
В 1812 году отец принял роды у княгини Парщиковой – в тридцати верстах от нашего Теряева, за рекой Сладкой. Родилась девочка Ирина. Через двадцать один год Ира Парщикова вышла замуж за своего акушера. Родители шутили, что отец влюбился в маму, когда она родилась. Я часто пытался представить этот полукруг судьбы: вот молодой мужчина держит на руках крошечное орущее существо. Он же, спустя двадцать один год, ведет в церковь девушку с острым носом. И еще через год отец вновь принял роды: так на свет появился я, Борис Копылов.
И вот мы с родителями июльским полднем на крытой веранде. Епифан – полуслепой отцовский камердинер – упорно таскает самовар, натыкаясь на углы. Возле перил шмель обрабатывает тяжелые цветки, похожие на вылезшие из стеблей церковные колокола.
Отец спрашивает, что бы мать хотела в подарок. Через месяц ей исполняется сорок пять. Она вертит плюшку, сахарная пыль осыпается на юбку. На свету возле глаз видны морщины и просвечивают завитки волос у висков. Под столом суетится Фифи, она же Тефия, материнская левретка. Так ее прозвал отец в честь спутника Сатурна. Отец знатный астроном-любитель. Когда отец отдыхает, он рассматривает небо в подзорную трубу с балкона своего кабинета. А в честь других спутников – Мимаса и Энцелада – он назвал коней.
На вопрос о подарке мать отвечает:
– Хрустальный дом.
Отец вздыхает:
– Как скажете. Чаю, Епифан!
Перед Крымской войной родители ездили на Всемирную выставку в Лондон. Ажурный вид Хрустального дворца и тамошние оранжерейные чудеса так поразили мать, что она загорелась построить собственную – на английский манер. В ту пору в воздухе витало страстное неравнодушие одной империи к другой.
В начале года отец провел три месяца в столице, удачно вложившись в акции железнодорожного треста. К весне 1857 года пошла прибыль, на эти деньги и был выписан Роджер – садовый архитектор с заданием отстроить для матери оранжерею.
Роджер прибыл на утреннем пароме в середине сентября. Он был рыж и высок, как екатерининский гренадер. Синие гольфы с красной полосой под коленом, клетчатая юбка, в руке – саквояж на железной раме. Невозмутимым остался только Епифан, и то потому, что как следует не разглядел гостя. Дворня и домовые ахали и крестились. Зина, стоя на крыльце, тоже перекрестилась и принялась шептать: «В доме отца моего обителей много. А если бы не так, я сказал бы вам…»
Вместе с Роджером прибыли дюжина кадок с лимонными деревьями, три пальмы и две орхидеи. Все уместилось на двух подводах. При иностранном специалисте также оказались черный ящик и походный шкап с химикатами. Ящик назывался фотокамерой.
В свое время, в честь моего рождения, отец приказал высадить липовую аллею. Теперь липы были рослыми, с необъятными круглыми кронами. В конце липовой аллеи выстроили швейцарский домик для гостей. Там Роджера и поселили.
Дочь отцовского камердинера Епифана Матрена Артемьева умерла в родах. Принимала их повитуха-татарка с коричневой кожей. О докторах никто из крестьян не думал. Когда Епифан побежал за моим отцом, почуяв, что Матренины роды идут туго, то и барина к роженице пускать не хотели. Время потеряли, и прорвавшийся к Матрене отец смог спасти только ребенка, появившегося на свет с плотно обвитой вокруг шеи пуповиной. Избавившись от пуповины с помощью швейцарского ножа, отец принялся поочередно макать младенца в горячую и холодную воду и завел сердце. На следующий день родители назвали девочку Зиной, назначили ей кормилицу и поселили в усадьбе. Мне было два года.
С пяти лет мать учила меня читать и писать, а Зина путалась под ногами. Мы с матерью придумали игру в послания. Бумажка со словом «тут» ждала меня в гостиной. Я забирал ее и менял на свою со словом «лук». Мать потихоньку удлиняла слова.
Когда Зине было пять, она стащила материнскую записку со словом «вода». Я крикнул, что она, Зина, не настоящий ребенок, а крепостная девка, нагнал и повалил виновницу на паркет. Зина до крови прокусила мой кулак. Мать, чувствительная к обидам классово низших, заперла меня в детской, велев размышлять о неправоте. Я ковырял в носу и вскоре заснул на оттоманке.