Это не давало мне покоя. Уж если с кем Роджеру и дружить, то с близким ему по духу человеком европейского склада. Со мной. Зина снова умудрилась перейти мне дорогу.
– Уж не влюбилась ли твоя Зиночка? Заметила, как она на Роджера смотрит? Что ж тогда поповский сынок? – спросил я как-то мать за ужином.
– Как смотрит?
– Как Фифи в обед на стол.
– Борис, – ответила мать, – ты дописал роман? Почитаешь нам?
Роман не шел. Более того, я начал понимать, что мечты о писательстве так и останутся мечтами – сказать о жизни мне было нечего. Я пытался сочинить нечто масштабное, что говорило бы о любви, свободе, порывах души и нашем несчастном, кругом угнетенном обществе. Мне казалось, я придумал стоящую историю страсти крестьянки и молодого барина – охотника на вальдшнепов. Отец девушки был бородатым деспотом, девушка – красавицей, барин – проходимцем. Но перечтя, понял: как ни скрипел я пером по ночам, выходило до зубовного скрежета пошло. Чтобы отвлечься, я решил приглядеться к тому, что происходит между Зиной и Роджером. Может, подсмотренная любовь крестьянки и иностранца зажгла б во мне тургеневское пламя?
Дождавшись, когда Роджер укатит снимать крестьянских детей, я пошел в гостевой дом. Что я искал? Следы запретной связи? Не знаю. Домик был – прихожая и две комнаты. В комнате поменьше Роджер завесил окно и расставил пузырьки из привезенного шкапа. Я взглянул на этикетки – спирт, взвесь серебра и неизвестные мне кислоты.
На круглом мраморном столе во второй комнате – несколько томов, квадратный штоф с водкой, на стене – портрет насупленного Багратиона на фоне жеребца. Мать не любила этот портрет и выселила его в швейцарский домик. Шпионство провалилось. Я сел к столу. Передо мной лежала папка с фотографиями.
Крестьянская семья возле избы – как россыпь грибов у пенька. Пастух Егорка гордо выставил лапоть на фоне коров. Бабы как завороженные глядят в объектив – череда круглых и квадратных лиц, черных и прозрачных глаз. Знакомые, но с бо́льшим, чем в жизни, значением физиономии, фигуры с застывшим мерцанием вечности. Роджерову ящику удалось то, что совсем не удалось моему перу, – наполнить смыслом немытые лица и привычные пейзажи. Я потерпел фиаско. Высшим моим достижением были записки со словами из нескольких букв. А Роджер был повелителем черного ящика, в котором крылась сила, родственная той, что жила в разбитых часах.
Складывая изображения, я наткнулся на фотографии внизу стопки. На первой была поляна, расчищенная под оранжерею. Но там, где на поляне колосилась трава, на фото просматривались бледные, но отчетливые контуры оранжерейной руины. На второй – в большем приближении того же места в руине – внутри постройки сидел на стуле мужчина. Он был относительно молод, задумчив и одет в чудное – в фуфайку с капюшоном, напомнившую мне одежду средневековых монахов. Тут меня застигли Роджер и Зина. Я соврал, что пришел звать его обедать.
Роджер бросил взгляд на фотографию:
– Зинина работа.
Мы посмотрели на Зину, на ее щеках выступили красные пятна. Она вышла, хотя мы говорили на незнакомом ей английском.
– Что это?
– Не знаю.
Он сел, снял сюртук и закурил.
– Говорят, фотография способна прозревать невидимое. Однажды в Лондоне я был на заседании общества спиритов. Там показывали снимки фей.
– Кроме шуток, вам попадалось подобное?
Он покачал головой. Я не знал, что спросить, и, извинившись, вышел. Прибавив шаг, вскоре увидел Зинину спину на повороте липовой аллеи.
– Зина!
Я перешел на бег.
– Зина, стойте. Скажите, что на ваших фото?
Меня поразило выражение муки на ее плоском лице.
– Грех мой, поди, из души лезет.
– Зина, о чем вы?
– Знаю, что будет.
Меня взяла оторопь, а она засеменила к дому. Я смотрел на голые липы. Как быстро они выросли. Я помнил их саженцами, правда, тогда мне и саженцы казались великанами.
С наступлением зимы работа над оранжереей замерла. Возобновить планировали с апреля. В городе должны были изготовить полые чугунные опоры, а весной сделать деревянные перекрытия и остекление по эскизам Роджера.
Мать договорилась с попом Прокопом, что его старший сын Федор женится на Зине на Красную горку. Для смотрин мать купила ей в Вологде красное платье и заставила на время расстаться со всегдашней косынкой. Косу уложила вокруг головы и велела втереть в щеки румян. По мне, так Зина впервые сделалась похожа на девицу. Но на Федора она не смотрела. Во всяком случае, не смотрела так, как на Роджера, – как будто пила его глазами, как чай.
Отец теперь ходил хмурым. Раз в неделю ездил в губернский комитет. Там обсуждалось, что император уж не отступится от отмены крепостного права.
– Нация не может сама себе вспороть брюхо, – говорил он матери и отодвигал тарелку налимоненных устриц.
В декабре я спросил у Роджера, не было ли больше странных фото. Он сказал, что фотографировать Зина теперь отказывается, хотя усвоила уход за камерой и вникла в тонкости проявочной науки.