Позже вину я все-таки загладил. Главным достоинством в семилетнем возрасте я считал умение складывать бумажные кораблики. Я нашел Зину и на ее глазах ловко сделал кораблик. Но как только ее руки с растопыренными пальцами, похожие на морские звезды, обняли его за бока, я испытал острое сожаление, что потратил драгоценное знание на недостойную. С тех пор я не любил ее еще больше.
Однажды Зину выпороли.
В столовой жили немецкие часы, подаренные матери на свадьбу. Заключенные в стеклянный капюшон, они стояли на консоли, украшенной парой фарфоровых влюбленных. Каждые полчаса они отмечали боем, гундеж от которого доходил до детских в мансарде. Часы казались мне грозным зверем. Иногда я садился под ними на детском стуле, чтобы их сила взяла меня под опеку.
Бывало, за спиной становилась Зина, правда, всегда убегала, когда начинался бой. Мать как-то заметила: если Зина смотрит на предмет, тот вскоре разобьется. Думаю, мать просто жалела разбитую накануне китайскую вазу с райской птицей. Так или иначе, в один прекрасный день часы встали.
Плюгавый часовщик из Вологды, размяв руки и пошевелив пальцами, снял с них стеклянный футляр и отдал его горничной. Затем он приподнял консоль и, затаив дыхание, потащил часы к столу для осмотра. В этот момент на его пути образовалась Зина с чашкой воды, которую тот попросил с дороги.
Следующие секунды я запомнил как последовательность звуков: «Не сейчас», стук падающей чашки, удар часов, чей-то глухой возглас, хруст, возгласы матери и горничной.
Я начал хватать с пола шестеренки и совать в карманы (позже я смастерил движущуюся скульптуру и подарил ее матери), а Зина тыкала пальцем в отколотую голову пастушки в луже воды. Вечером Зину выпороли, чему я был страшно рад. Через два дня на место часов поставили ананас в кадке, мать подарила Зине куклу с фарфоровой головой, а я пошел в гимназию и наконец про Зину забыл.
На окончание гимназии отец подарил мне путешествие по Швейцарии, Германии, Италии и Англии. Я любовался Альпами, заезжал в университеты, посещал музеи и через год вернулся, пресытившись жизнью в недорогих пансионах.
К моему возвращению Зина превратилась в плосколицую набожную барышню. Часами без видимых усилий она перебирала и чистила грибы, вязала, шила, латала исподнее и шинковала капусту. Ее звали варить варенье, требовавшее особых усилий – когда булавкой протыкают каждую ягоду крыжовника, чтобы начинить его четвертинкой грецкого ореха, или достают косточки из пяти ведер вишни. За Зиной я наблюдал с остаточным чувством досады, что мать уделяет ей много внимания, что они сроднились в мое отсутствие больше, чем мать и дочь. Родители вынашивали план выдать Зину за сына нашего попа. Я же не сомневался, что она останется приживалкой.
Под предлогом работы над романом а-ля Тургенев я остался в Теряеве. На самом деле меня одинаково страшили и медицина, о которой мечтал отец, и сельское хозяйство, которым он также предлагал мне заняться. Последнее вызывало во мне брезгливость. Кроме того, я совершенно не умел – да и не хотел – помыкать людьми. Отец считался строгим и справедливым барином, а порку мужика находил мерой рутинной и неизбежной. Меня же ужасала деревенская нищета, и крестьян наших я не знал, да и знать не хотел.
Шел 1858 год. Отец нанял немца-управляющего, к которому прилагался помощник-бухгалтер. В поместье появились паровая мельница и отара шерстяных овец под присмотром специально отправленного на три месяца в Шотландию пастуха Егорки. Роджер же до зимы делал фото, обмеры, чертил ажурные планы оранжереи, нарисовал акварели. Юбку больше не доставал. Пастух Егорка по приезде из Эдинбурга рассказывал, что юбчатых мужиков среди шотландских овец целый край.
Под началом Роджера я руководил закладкой оранжерейного фундамента при помощи наших мужиков Саши и Рябого Павлуши. За работой Роджер любил порассуждать о том, что русский мужик дик, добр, подневолен и хорошо смотрится на природе. А английский – свободен, зол, и города темны от угля и его злости. И роднит их грязь.
Работы шли медленно. Но это никого не тревожило. Роджер прижился. Свободное от оранжерейных дел время он проводил с камерой, которую перевозил на тележке. Он снимал крестьян, объясняясь с ними жестами. Поместье называл «диким царством».
Но самое удивительное, что Зина вскоре сделалась при нем кем-то вроде Санчо Пансы. Сначала к Роджеру приставили ключницу Авдотью, пугливую, неграмотную бабу. Через два дня она прибежала к матери с поклонами, просила послать «к еностранцу кого-то вумного».
Тогда мать придумала отправить Зину. По-английски Зина не говорила, но сносно владела французским и начатками латыни. Я предположил, что с ней повторится история ключницы. Но нет. Зина поняла необходимость в мягкой поверхности для тележки – и нашла для этого бархатную штору. Она разъяснила кухарке, что на завтрак иностранец просит кашу с мясом и чай с молоком, а ужинать предпочитает позже нашего.