Затем факел погас, и там, в кромешной темноте, раздался звук, похожий на щелчок хлыста, наматывающегося на что-то. Этого было достаточно, чтобы я твердо решил, что ни за что не буду удаляться от света, как это сделал тот отряд самоубийц. Нет. Буду идти другим путем. Знакомым с самого детства. С тех пор, как пещерные люди впервые зажгли факелы и осветили ими свои жилища. Держись подальше от темноты. Темнота – это плохо. Темнота – это конец. Держись подальше от нее. В темноте темно, леди и джентльмены. Темно. Очень темно.
В любом случае, я думаю, что та тварь – чем бы она ни была – загрызла парня с факелом. Черт, я уверен в этом. Потому что раздался хрип, и свет погас. Мы, как испуганные мыши, бросились назад, в самую освещенную часть рыбы. Все мы, кто наблюдал, стоя на границе света и тени. И когда оказались под горящими светильниками с их теплым, но не совсем уютным желтоватым светом, то были чертовски горды тем, что добрались туда.
Мало того, что там, в темноте, водилось нечто нехорошее, так еще случилась и другая неприятность.
Эти клятые светильники стали гаснуть все чаще.
Должно быть, данное обстоятельство порадовало этих обитающих среди теней тварей, этих Скатов. Они смогли бы добраться до этих светильников, если б только обладали пятидесятифутовым ростом. Наверняка там, как и здесь, есть лестницы. Может, поэтому на корме нашего рыбацкого судна так темно. Потому что эти твари, эти Скаты, забрались наверх и разбили светильники. Но их передвижные лестницы сюда не доедут. Лестничные рельсы заканчиваются примерно там, где громоздятся все эти машины. Так что Скаты не смогут продолжать гасить светильники, если только они не захотят выйти на яркий свет и не попытаются добраться до наших лестниц.
– Кто они такие? – спросила Реба.
– Точно не знаю. Думаю, они что-то вроде патогенов. Если роботы строили и чинили, то эти ублюдки, наоборот, все портили. Похоже на наш организм. Мы устроены таким образом, что наши клетки восстанавливаются сами собой, и все такое. И тем не менее наши тела стареют и изнашиваются.
Эти Скаты. Они отвечают за износ этой рыбины.
Когда-нибудь они победят.
А эта рыба погибнет.
И мы тоже. Но мы можем дать им бой.
– Почему эти светильники горят так долго? – спросил я. – Почему твари не погасили их раньше? И если они погасили те, были в задней части, то почему они боятся выйти на свет, чтобы избавиться и от этих?
– Не могу ответить на твой вопрос. Не знаю. Возможно, они были счастливы там, в темноте. Питались рыбьим дерьмом, а потом в один прекрасный день узнали, что мы здесь, и благодаря нашим отважным факелоносцам отведали человечины. Она пришлась им по вкусу, и они решили, что рыбье дерьмо – не такой уж деликатес, как им казалось раньше.
Одно дело – ненадолго выскочить из темноты, быстро потянуться к светильнику и разбить его. Но чтобы добраться до этих, им придется какое-то время перемещаться по освещенному пространству, прежде чем они смогут добраться до лестницы. Думаю, этого зазора между нами и ними достаточно, чтобы удерживать их на расстоянии. Если только все светильники не погаснут. Ну, вы понимаете. Просто вырубятся сами по себе. Такое может случиться. Я видел, как погасла парочка, без всякой помощи со стороны Скатов.
– А в тех машинах есть что-нибудь пригодное для использования? – спросила Грейс, как всегда практичная.
– В тех машинах, в одной из них, я нашел даму. Прекрасную даму. Однажды, когда я стоял здесь, наверху и смотрел, как заливается проглоченная рыбой вода, сюда принесло и ее машину. Протащило через всю решетку и прибило к другим автомобилям. Я спустился, чтобы разобраться, что к чему, поскольку увидел, что за рулем кто-то сидит.
Это была утопленница. Светлые волосы прилипли к голове, губы посинели. Но, Боже, как же хорошо она выглядела.
А вода, скажем так, сделала ее мягче, нежнее.
Поэтому мы, конечно же, съели ее.
В остальных машинах были лишь скелеты, шины и испачканные в смазке домкраты. Ничего особенного. Думаю, что это люди, которые выбрались из автокинотеатра, пробовали проехать по вспомогательным тропам, как и мы, но ничего не вышло. Возможно, их накрыло ливневым паводком. Или они умерли в своих машинах, и со временем дождь заставил их скатиться по скользким тропинкам между огромными деревьями и голодными тварями к этому обширному водоему, в котором мы сейчас играем в «Наутилус». И там их проглотила наша рыба-великан. Которую, кстати, мы ласково называем Большой Мальчик или Эд. Позвольте мне рассказать вам кое-что об Эде. Иногда его слив засоряется, и то, что можно описать только как долбанную гору рыбьего дерьма, течет сюда. Запах разносится раньше, чем его становится видно. Обычно оно не проникает дальше всех тех машин. Зрелище не из приятных. И какие бы существа ни жили в том дальнем конце, должно быть, они крепче христианской лжи. Поскольку, когда нечистоты вымываются обратно, можно увидеть те жуткие фигуры, движущиеся среди машин. Все вымазанные в дерьме.
