Поэтому люди, едущие впереди нас, вынуждены были бороться с инстинктом мусорить. Хотя я полагал, что со временем этот инстинкт станет слишком сильным, и они начнут выбрасывать свою одежду или съезжать на обочину, чтобы сжечь свои запасные шины и оставить в качестве следов своего пребывания почерневшие, с комьями налипшей жженой резины каркасы.
Мы ехали довольно долго, и когда уже стемнело, Глашатай спросил:
– Может, нам стоит найти место для ночевки?
– Сомневаюсь, что нам попадется много мотелей, – сказал я.
Солнце садилось, как мне показалось, на севере, и я упоминаю об этом, поскольку, когда мы въезжали в автокинотеатр, шоссе шло с севера на юг, а когда выезжали, то двигались в том направлении, которое раньше было северным. Но, будучи человеком привычки и не желая доставлять удовольствие инопланетным киношникам тем, что я это заметил, я переориентировался и назвал направление, в котором садилось солнце, западным.
К тому же никогда не знаешь, когда кто-то может спросить у тебя дорогу.
Глашатай нашел место у шоссе, где джунгли расступались, и открывалось широкое пространство с высокой травой. Он остановился, припарковался, обошел машину и помог мне выбраться.
Пробитые при распятии ноги затекли и болели, поэтому идти я не мог. Мог лишь стоять, немного наклонившись и опираясь на кузов.
Поскольку обезумевшая толпа раздела нас, Глашатай прорезал в одеялах отверстия для голов и надел их на меня, Боба и Сэма вместо одежды. Воспользовавшись моментом, я задрал подол своего стильного одеяния, чтобы отлить.
Глашатай обошел вокруг фургона, открыл заднюю дверь и помог Бобу выбраться. Тогда мы с Глашатаем и узнали про Сэма.
– Едва мы успели отъехать, – пояснил Боб, – как он фыркнул один раз, обделался и отправился на небеса. Или туда, куда уходят такие мудаки, как он. Я не буду по нему скучать.
Таким вот сентиментальным был Боб.
Когда Глашатай прислонил его к кузову рядом со мной, он тоже приподнял край своего одеяла, чтобы отлить. Если б я подождал его пару минут, мы могли бы сделать это вместе.
Глашатай вернулся в задний отсек фургона, и Боб обратился к нему:
– Я знаю, что это хлопотно, и мне не хотелось бы просить тебя, поскольку ты был так добр к нам и все такое, но…
– Не мог бы я убрать дерьмо Сэма из заднего отсека? – спросил Глашатай.
– А еще говорят, что телепатии не существует, – сказал Боб.
Глашатай взял Сэма за лодыжки и выволок из фургона. Тот ударился о землю так сильно, что я вздрогнул. Глашатай перетащил его на траву, сорвал с него одеяло, вернулся к грузовику и прибрался там по мере возможности. Пахло, конечно, не как парфюмерный прилавок в магазине «Джей Си Пенни», но все равно лучше, чем было.
Боб опустился на землю, чтобы сесть, и я сделал то же самое. Мы сумели вытянуть ноги перед собой не морщась и без лишних стонов.
Боб посмотрел на тело Сэма в траве и щелкнул языком.
– Черт знает что, правда, Джек? Прожил тяжелую жизнь, потом умираешь и обделываешься. В смерти нет ничего достойного, как ни крути…
– Может, и нет ничего достойного, – сказал я. – Но по крайней мере тебе больше не будут звонить продавцы алюминиевого сайдинга.
– У меня для тебя хорошие новости, – сказал Боб. – Нам они все равно уже не будут звонить, и мы живы.
– Это потому, что у нас нет телефона, – сказал я. – Если наткнемся на телефон, они до нас дозвонятся, можешь не сомневаться.
Боб обратился к Глашатаю:
– Ты же похоронишь старого пердуна, верно?
Из задней части фургона появился Глашатай. Зрелище было то еще. Он был костлявым, как труп месячной давности, и приятным цветом лица тоже не отличался. Одежда и обувь все еще были на нем, но держались, похоже, только за счет грязи на теле, и еще надежды. Волосы у него были длинные, нечесаные и редеющие. Борода напоминала гнездо. В руках у него было испачканное дерьмом одеяло, и он бесцеремонно бросил его в траву, что вселило в меня некоторую надежду. Человечество снова было на подъеме.
– Ты какой-то слишком уж настырный, Боб, – сказал Глашатай.
– Я же не говорю, что ты обязан его хоронить…
– Очень великодушно с твоей стороны.
– Я просто предлагаю. Если б у меня были здоровые руки и ноги, я бы сам это сделал.
– Угу.
– Действуй, как подскажет совесть.
Глашатай пробурчал что-то себе под нос, затем полез в задний отсек грузовика и достал оттуда шиномонтажный домкрат.
– Эй, забудь об этом, – сказал Боб.
С помощью домкрата Глашатай снял с заднего правого колеса ступичный колпак. Отнес его на траву и бросил рядом с Сэмом. Затем, ругаясь, начал выдергивать траву. Наблюдать за этим было довольно интересно. Время от времени он бросал пучок травы с грязными корнями в сторону Боба, и тот приземлялся рядом с его израненными ногами, либо попадал в стоящий рядом грузовик. Боб начал двигать головой, как нервная анаконда.
Думаю, Глашатай мог бы попасть в него, если б захотел. Далеко бросать не нужно было. Но, скорее всего, он просто пытался заставить Боба нервничать, что вполне можно было понять. Боб не всегда проявлял лучшие человеческие качества.
