Все время, пока Попалонг говорил, на лице у него мелькали изображения. Отрывки из фильмов и сериалов. Теперь по экрану стремительно проносилась серия рекламных роликов: все от велотренажеров до «Лучших хитов Бокскара Уилли». Черт, как же мне всегда хотелось послушать Бокскара Уилли[15], хотя и неприятно в этом признаваться. Если когда-нибудь вернусь домой, закажу его альбом.
Полагаю, вся эта киношная тема воздействовала на подсознание, хотя, возможно, это не так. Мне нравится думать, что я не восприимчива к подобным манипуляциям. Нравится думать, что мама и папа воспитали довольно упрямую девочку, и что мои занятия боевыми искусствами позволяют мне не забывать, кто я есть и чего я хочу.
Возможно, во всем этом бардаке был единственный подсознательный сигнал – чтобы я купила альбом Бокскара Уилли, и он, похоже, сработал. Возможно, все те люди, которые повелись на попкорновый курс Попалонга, были просто глупы. Мой отец всегда говорил: «Грейс, большинство людей – идиоты».
Это было довольно циничное заявление, но жизнь отчасти доказывала его правоту.
Рекламные ролики закончились, и, вопреки моей воле, последний мне понравился. Там была морковь, картофель и болгарский перец с ножками в ботинках и ручками в перчатках. Они соскакивали с коробки на кухонный стол, танцевали, а затем прыгали в кастрюлю с водой, стоящую в открытой духовке.
– Мое послание простое, – сказал Попалонг. – Во тьме и боли есть наслаждение. Без тьмы ты не научишься ценить свет. Развлечение – это главное. В конце шоссе я основал скромную церковь Тьмы и Боли. Службы проходят ежедневно. Все они проигрываются на моем лице. И когда кто-то становится, так сказать, звездой нашей церкви, как те неверующие, о которых я тебе рассказывал, мы записываем их действия и проигрываем их снова и снова, ради нашего удовольствия. Никаких спецэффектов. Никаких тупых реплик. Никто не притворяется, что ест кишки. Все по-настоящему. Это затягивает, я не шучу.
Он наклонился ко мне.
– Революционно, не правда ли?
– Отстой, – ответила я.
– Нехорошо так говорить, – сказал Попалонг. – После всего, что я тебе показал и рассказал, ты все равно остаешься засранкой. Боюсь, что тебя придется вычеркнуть из того, что ты называешь жизнью. Но не волнуйся, я сделаю из тебя звезду. Позабочусь о том, чтобы твои муки были запечатлены навечно единственным способом, который действительно имеет значение. На кинопленке.
Он повернулся к Сью Эллен.
– У нее, по-моему, есть потенциал. Думаю, она сможет узреть свет моего лица и понять, что это такое, не так ли? Думаю, она довольно милая. Из нее может получиться хорошая королева. Я бы не отказался от такой. Я, конечно, мессия, но на кой черт мне эта вера в Иисуса, если я не могу заполучить себе киску. Я мессия нового типа, и я говорю: эй, какой смысл быть мессией со всей этой силой, если не давать девчонкам мясца? Видишь ли, я могу дать им любое лицо, какое они захотят, пока я занимаюсь с ними любовью. Какую бы звезду они ни пожелали, мужчину или женщину, черт возьми, Лесси или Рин Тин Тин[16], я могу вызвать их на свой экран. И готово, я – тот, кем они хотят меня видеть.
Дождь прекратился, дневной свет просачивался под брезент и падал сквозь дыры, через которые до этого проникала вода. Костры в телевизионных корпусах угасали, дым от них редел и светлел, становясь мягким и серым, как стариковские волосы.
Тьма, набившаяся в дальний конец тента, рассеивалась. Тень Попалонга просачивалась в землю у его ног, как моторное масло.
– Такие бояки света, – сказал он. – Рой, принеси, пожалуйста, бензин.
Человек, который освободил меня от кинопленки, забрался на эвакуатор и спустился с пятигаллонной канистрой.
– Ты должна счесть это за честь, – сказал Попалонг. – Бензин – большая редкость. Знаешь, это будет наш последний выезд из церкви на эвакуаторе. Когда мы вернемся, бак будет почти пуст. Отстой, конечно, что мы не можем выезжать и проповедовать, но что еще остается делать парню?
– Ты не парень, – сказала я.
– Знаешь, ты права. Замочи ее, Рой.
– А что, нельзя трахнуть ее сперва? – спросил Рой.
– Раз уж ты об этом заговорил, – сказал Попалонг, – я, кажется, немного поторопился. Все за то, чтобы трахнуть ее?
Он первым поднял руку. Четверо мужчин последовали его примеру.
Попалонг повернул на меня свой шестнадцатидюймовый экран.
– А ты популярна, что тут сказать. Но знаешь, я, пожалуй, пас. У тебя такой скверный нрав, что, боюсь, в конце концов мне придется симулировать оргазм. Рой, не хочешь первым вскрыть сейф?
Рой улыбнулся и поставил канистру на землю. Достал из заднего кармана кусачки, подошел и перерезал провода, которыми я была привязана к эвакуатору, но руки освобождать не стал. Они были связаны отдельным куском провода.
– Ты собираешься записывать это? – спросил Рой.
– Все, что я вижу, записывается, – ответил Попалонг. – Пожалуйста, ведите ее сюда, снимите с нее штаны и приступайте. Мне не терпится увидеть, как ей достанется. Остальные, разбирайте тент.
Трое мужчин подошли, стянули брезент с антенны и бросили в кузов эвакуатора.
