«Эйхенбаумская закваска», полученная Баскаковым в Ленинградском университете, откуда он в 1942 году ушел на фронт и дошел до Берлина, сохранялась и на высоком посту. Только не каждому он давал это почувствовать. Начитан был крайне. Памятью на литературные тексты обладал феноменальной. Я убедился в этом, так сказать, лично. В течение августа месяца 1968 года, в стране Югославия.
В начале августа мы с Вайнштоком отправились в Югославию для заключения соглашения со студией «Авала-фильм» о совместном производстве фильма «Всадник без головы». Под Белградом еще раньше был выстроен «вестерн-таун», искать новые декорации для съемок было бы не нужно.
Глагол «отправились» применительно ко мне не отражает всей сложности ситуации. Я не только не был членом Союза, за мной еще не числилось ни одного фильма. Но для Вайнштока не было преград. Он преодолел все и включил меня в направлявшуюся в хорватский город Пула на ежегодный фестиваль делегацию советских кинематографистов. Надо сказать, к их большому удивлению.
Руководителем делегации был Владимир Евтихианович Баскаков. Его заместителем – Борис Владимирович Павленок, тогда председатель Госкино Белоруссии.
Всю дорогу из Белграда в Пулу с остановками в восхитительных местах Баскаков скучал. Ему не с кем было говорить о литературе. И тут подвернулся я.
Началось с того, что он совершенно неожиданно спросил меня, говорю ли я по-еврейски. Я, если бы и говорил, ему не сказал. «Что ж ты?» – спросил он и вдруг сам, уроженец Вологодской области, произнес несколько фраз на языке идиш.
Объяснил, увидев мои вытаращенные глаза. В Ленинграде на филфаке учился вместе с Дмитрием Мироновичем Молдавским. Я знал его. Кандидат филологических наук, он был руководителем 2-го творческого объединения Ленфильма. Баскаков дружил с ним, студентом часто бывал в его семье. Оттуда идиш, который как-то – фразами – на столько лет застрял в его замечательной памяти.
Разочаровавшись во мне как в еврее, он довольно скоро понял, что я тоже кое-что читал. Этого было достаточно, чтобы я стал собеседником. Возражений он не терпел и раздражителен был. Сказывалась военная контузия. Все в Госкино знали, когда он гневается, зажимает руки между коленями, чтобы сдержаться.
И вот как-то раз в Пуле он повел меня в свой апартамент, сразу начав высказываться о Лескове. Выставил на столик перед диваном бутыль лучшего – дареного – виньяка. И, сев рядом со мной на диван, налил две рюмки.
Через час в номер заглянул Павленок.
– Владимир Евтихианович. В пятнадцать ноль-ноль вы назначили встречу с министром кино республики Македония.
– Слушай! Сам с ним разберись, – буркнул Баскаков. – Не видишь, я с человеком разговариваю?
Павленок послушно закрыл дверь. Ох, не раз и не два вспомнил я этот день в Пуле, когда через два года и на пятнадцать лет он стал первым заместителем председателя Госкино СССР. Вместо Баскакова.
Помнил ли о том дне Павленок?
Сдавали мы с Ильей Авербахом наше «Объяснение в любви» первому заместителю Филиппа Тимофеевича Ермаша. При нем Павленок, который называл себя «цепным псом партии», как бы играл роль «злого полицейского».
