Я бы не сказал, что герои «Июльского дождя», тридцатилетние Лена и Володя, так уж активны в поисках счастья. Нет, конечно, они не отказались бы от него, но они инертны. И в этих поисках, и в своей любви. И в отношениях со своим миром, где одни и те же встречи, лица, пикники, тосты, воспоминания, даже песни… А ведь это – «излет шестидесятых, время надежд и упований»…
И, хотя Хуциев и Гребнев нигде не говорят об этом впрямую, их герои разочарованы в этом времени. Как будто ждали от новой жизни большего, а все обернулось «всеобщим трепом, когда слова ничего не значат».
Потому что «излет шестидесятых»?
В тех же «Записках последнего сценариста» Гребнев так вспоминает первую реакцию на картину.
Здесь интонация автора выдает некоторое недоумение этой реакцией. А может быть, дело было в том, что если на экране разочарованные персонажи, то и в зрительном зале – такие же разочарованные. Но «своя своих не познаша»…
В желании подкрепить мои, в общем, дилетантские соображения и рассуждения квалифицированным мнением «ученого соседа», ищу ответ на это в статье уважаемого профессора А. Щербенка.
«Неспособность героев застойного кино разрешить экзистенциальные дилеммы непосредственно – и подчас эксплицитно – связана с кризисом официальной системы ценностей и советской идеологии в целом. В самом факте идеологического кризиса, переживаемого героем, нет ничего необычного – советское кино редко сводилось к беспроблемной артикуляции когерентной идеологической системы» [136].
Спасибо профессору! Как все, оказывается, ясно и просто! Выходит, я не так уж далек от истины.
Ведь «невозможность разрешить экзистенциальные дилеммы эксплицитно» – это как раз и есть отсутствие определенности в идее. «Беспроблемную артикуляцию когерентной идеологической системы» расшифровать сложнее. Но если проявить упорство и эрудицию, то поймем, что кино того времени редко говорило прямо и честно о том, что происходило с умами и совестью.
Возможно, если бы, как в «Заставе», в монологе героя о «картошке, которой спасались в голодные годы», идея фильма была высказана более определенно, пусть даже и впрямую, реакция была бы другой? Но тогда бы и судьба картины была бы другой? И мы бы не имели этот талантливый рассказ с его лирической документальностью в изображении реальностей «данного времени».
Не только Хуциев и Гребнев стояли тогда перед выбором, или – в терминах профессора – перед необходимостью «разрешить экзистенциальные дилеммы».
Однако микроб сомнений и разочарования, проникший, пожалуй, с их «легкой руки» в наше кино, продолжал в нем существовать и время от времени о себе свидетельствовать на экране.
Через 15 лет после выхода «Июльского дождя» на Киевской киностудии им. А. Довженко режиссер Роман Балаян снимает по сценарию Виктора Мережко фильм «Полеты во сне и наяву».
