— Именно. — И ямабуси вдруг посерьёзнел. — Мы живём особняком от остальных, потому что мы быстрее и сильнее прочих. Наши силы когда-то хотели украсть, использовать, пытались даже поработить нас. Может-т-т, Шинджу как место и ничего, но мы видели, что было с ёкаями, кому не посчастливилось оказаться на острове десять веков назад. Мы видели, что этому предшествовало и что было после. Мы видели слишком многое, чтобы желать контакт-кт-ктов с чужаками. И я не жду, что ты поймёшь это, но тебе нужно это принять.
— Даже если я думаю, что вы заблуждаетесь?
— Особенно если думаешь, что мы заблуждаемся. Легко принимать чужие взгляды, когда ты их разделяешь. Гораздо сложнее принять их, когда они противоречат-т-т собственным — оставить право другим жить по отличным от твоих уст-ст-стоям, когда ты считаешь их совершенно неправильными. Мы это выбрали для себя. Тебе это выбирать не нужно, только принять чужой выбор и позволить тем, с кем ты никогд-гд-гда больше не встретишься, — я надеюсь! — жить, как им угодно.
Самураев учили иначе: есть нерушимые правила и законы и их нужно соблюдать. Есть традиции, их тоже нужно соблюдать. А если кто-то на Шинджу отличается или его поведение идёт вразрез с общим укладом — его необходимо наказать и вернуть на истинный путь. Таковы порядки.
То, что Хотэку слышал сейчас, было чем-то совершенно новым. И всё же это новое ему нравилось. Он пока не знал почему, но он об этом ещё обязательно подумает. И не единожды. Возможно… Возможно, это значило, что и ему необязательно следовать чужим правилам, которые ему не нравятся. Пока эта идея разительно отличалась от всего, чему он научился, и всё же манила своей смелостью.
И вновь пещеру наполнил неразборчивый клёкот. Хотэку обернулся на звук и увидел, как Хомарэ, их проводник, сейчас сопровождал другого тэнгу. Все они были между собой похожи: в пёстрых одеждах, красные донельзя, с длинными носами и веерами. Но Хотэку всё же их различал. Не по лицам, увы, просто на ямабуси было побольше одежд и его веер был учива, а у остальных — складные боевые сэнсу. А Хонарэ всё ещё таскал с собой катану Хотэку, и только так он его распознал.
— О, вот и они, — ямабуси вытянул руку и жестом подозвал нового посетителя. — Риота, твой, Хотэку, отец.
Риота послушно подошёл, но был явно недоволен и ничего не понимал. Он вопросительно посмотрел на монаха, тот что-то ему сказал, и он бурно начал возмущаться в ответ. Интересно, что сделал бы Мэзэхиро, если бы рядом с ним, тем более ему самому, кто-то из простолюдинов начал так кричать? Бедняга наверняка тут же умер бы самой позорной смертью.
— Что ж, как я и предполагал, — ямабуси повернулся к Хотэку, — он совершенно ничего о тебе не знает.
— Как это возможно?
— Он летал через море: по молодости и глупости. И по возвращении сам сознался, пришёл с покаянием: был с человеческой женщиной, не удержался от соблазна, заманила его…
— Заманила? — Хотэку сильно сомневался, что хоть одна женщина, рождённая и выросшая среди людей, смогла бы захотеть разделить постель с тэнгу. Они были совсем не той наружности, что привлекала дам в Шинджу.
— Так он сказал, — развёл руками монах.
— А мать? Кто моя мать?
— Боюсь, этого ответа ты здесь не получишь, ханъё.
Ханъё. Чужак. Слишком ёкай, чтобы быть среди людей, слишком человек, чтобы быть среди ёкаев. Хотэку хотел понять, кто он, чтобы перестать чувствовать пустоту, перестать чувствовать это внутреннее свербящее одиночество. Отчего же с ответами становилось только тоскливее?
— Есть ли хоть шанс отыскать её? — не сдавался он. — Как она выглядит? Из какого города, деревни? Хотя бы провинции?
— Других ответов тебе здесь не дадут, — снова покачал головой ямабуси.
Хотэку внимательно посмотрел на своего отца. Тот не просто не желал видеть сына — он откровенно злился, что его отвлекли от чего-то важного по такому пустяку. Он даже не смотрел на Хотэку, всё оглядывался, явно ожидая, когда его, наконец, отпустят.
— Он не знал обо мне, так?
— Не знал.
— А сейчас узнал, но даже не проявил никакого интереса.
— У Риоты здесь семья, оттого он и злится, — терпеливо объяснил ямабуси. — Ты — угроза, посягаешь на его свободу и его жизнь. Примет тебя — и что станет с его супругой, с детьми, которые ещё даже не обрели своих вееров?
Слышать это было больно. Что-то внутри медленно надрывалось с каждым словом, сдавливало грудь, опустошало.
— Ты не похож на других, ханъё. Принять тебя — значит признать свою ошибку и своё прошлое, принять их в настоящее. Не у каждого достанет сил на подобное.
