Норико протестующе мяукнула.
— Если Киоко вернёт себе престол, у Шинджу будет слишком много забот по восстановлению нормальной жизни, потому что вернуть его можно только через войну. Тратить после неё деньги на эту девицу неразумно — она ещё и затребует наверняка столько, что можно будет отстроить всю столицу.
— Да и, Хотэку, тебе ли не знать, что шиноби не сражаются за идею, — напомнил Иоши.
— И не нужно. Не нужны ни деньги, ни идея, когда можно подарить другую жизнь. Киоко-хэика, я верно понимаю, что вы узнали об этой куноичи больше, чем её принадлежность и верность клану?
Киоко кивнула:
— Она дочь ёкая и мечтает покинуть остров. И обозлена на нас, считая, что это ты, Хотэку, стал причиной ненависти сёгуна. Вернее, твоё нападение на него.
— То нападение, в которое он меня, мирно сидящего у додзё, чуть не застрелил? — Хотэку засмеялся.
— Я смотрю, вам у нас нравится, — послышалось со стороны входа. Голос принадлежал мужчине, но Иоши не было видно входящего. А вот Киоко смотрела прямо, и лицо её из обеспокоенного уже превратилось в непроницаемую маску. Как же искусно она владеет собой. Самураи всю жизнь учатся сдерживать эмоции, и всё равно лица их выдают, стоит дать волю какому-либо из чувств. Её лицо так не подводило, во всяком случае не при посторонних, и в этом она бы обошла даже лживых шиноби.
— Не то слово, — зевнула Норико.
Иоши захотелось заткнуть её силой, пока она не ляпнула лишнего.
— И скучно, — продолжила она. — Привязали нас и ушли — кто ж так поступает с гостями?
Иоши стиснул зубы. Если Норико сейчас снова окажется при смерти, в целом сама виновата. Но это расстроит Киоко, а Киоко расстраивать не хотелось.
Мужчина, всё ещё стоявший у входа вне поля его зрения, серьёзно спросил:
— Хотите развлечений?
Иоши взмолился Хатиману — единственному богу, силу которого готов был сейчас признать, — чтобы их не зарезали самым бесславным образом — со скованными руками и ногами, бесчестно и унизительно.
— Могу предложить вам только кантё. — И он залился смехом.
Киоко или не поняла, или не опустила своей маски. А вот Иоши почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Наверняка он побледнел. Ещё бы — из двух зол он предпочёл бы умереть здесь и сейчас, чем испытывать такое унижение. Эта игра была популярна среди детей простолюдинов, но во дворце о ней даже не говорили — само упоминание такой глупости считалось оскорбительным для утончённого человека искусства, какими считали себя все знатные люди.
Первыми в поле зрения Иоши показались ноги шиноби — босые и грязные, ступающие совершенно бесшумно даже здесь, где ему не нужно таиться. Незнакомец шёл прямо к Киоко. Шаг, другой.
— Кто ты? — сорвалось с губ Иоши.
Ноги развернулись к нему — славно.
— У меня есть вопрос получше. — Шиноби быстро подошёл и присел напротив. Его волосы были коротко стрижены — чего Иоши не видел, пожалуй, ни разу за свою жизнь, а глаза смотрели насмешливо. Губы тонкие, кривые, тоже улыбались ломаной линией. — Кто ты?
Иоши узнал его. Того самого бродягу. Он помолодел на две дюжины лет, и всё же это был он. Живой и невредимый.
— Кто составляет компанию, — продолжил он, пристально глядя в глаза, — мёртвой императрице и двум сбежавшим из дворца ёкаям?
Шиноби снова встал, а через мгновение Иоши понял, что его руки и ноги больше ничего не сдерживает. Он в замешательстве попытался ими подвигать — и это удалось. Его тело постепенно приходило в себя, боль уже не была такой невыносимой, но запястья затекли, как и лодыжки. Пока он растирал их, тихо спросил:
— И для чего?
Не стоило даже думать, что его решили помиловать и отпустить.
Перед ним с глухим стуком упала катана, подняв вокруг себя облачко пыли.
— Кто ж так швыряет оружие? — У Иоши едва сердце не остановилось. Так бесцеремонно обращаться с клинком, словно он ничего не стоит! Да, это была совсем не та катана, какой он лишился в бою со своим отцом, она была даже вполовину не так хороша, и всё же это не повод бросать оружие на пол.
— Бери, — скомандовал шиноби.
Иоши подчинился, подобрал катану и встал. Если он хочет боя — он его получит в любом случае, и лучше не оставлять руки пустыми.
Он медленно повёл катаной в сторону, проверяя баланс клинка, примеряясь к весу, после чего поднёс лезвие к глазам и оценил заточку — хороша. Не сравнится, конечно, с его работой или работой придворных мастеров, что обслуживали клинки самураев, и всё же заточено недурно, он ожидал куда худшего.
Боковое зрение ухватило движущуюся тень, и правая рука, повинуясь памяти тела, выставила заслон. Сталь зазвенела.
— Вот как, — хмыкнул противник и тут же ударил снова. И снова. И снова. Его удары были простыми, прямыми, без утончённости и плавности, без изящества, с которым сражались самураи. Искусство боя — тот же танец, Иоши разучивал его с детства. Шиноби использовал только руки и корпус. Ноги лишь опора. А у самураев ноги всегда скользили по полу, задавая направление всему телу, поддерживая равновесие и плавность движений.
