Она просила его быть искренним. Он помнил. Помнил, но предпочитал притворяться, что забыл. Верил — или хотел верить, — что она сама забыла о своей просьбе.
— Знаешь, — вода покачнулась, и на плечо опустилась рука, лёгкое касание, почти невесомое, — когда есть с кем разделить то, что внутри, — жить легче.
Иоши усмехнулся:
— То, что у меня внутри, больше не принадлежит только мне.
— Без обид, но вряд ли Норико ковыряется в твоих мыслях. Она не из тех, кому есть дело до чужих чувств. Разве что ты длинноволосая дева, унаследовавшая престол и дар от бога по праву крови, но как-то не очень похоже.
Иоши отнял руки от лица и с улыбкой посмотрел на Хотэку. Ёкай был прав: заносчивой бакэнэко нет до него никакого дела. Во всяком случае, б
— Не ты ли скрывался полжизни среди тех, кто ничего о тебе не знал?
Тот лишь пожал плечами:
— Потому я и понимаю, о чём говорю.
Хотэку сидел близко, возможно даже слишком близко, но отчего-то это не вызывало неловкости. На миг показалось, что они давние друзья, и Иоши вдруг сумел подобрать слова. На самом деле понял, что нужно только одно слово.
— Прости, — сорвалось с его губ. Оказывается, так просто. — За то, что донёс отцу. Не стоило этого делать.
— Тогда ты этого не знал. — Хотэку не отстранился, не убрал руку с плеча, остался так же спокоен, как и был, продолжая прямо смотреть в глаза.
— Но мне стоило верить Киоко.
— Ей, может, действительно стоило. А вот мне — не думаю. На моём месте мог оказаться предатель, — он улыбнулся. — К тому же ты уже заплатил за эту ошибку собственной смертью.
— Порадовал тебя, да?
— Несомненно, — Хотэку улыбнулся ещё шире, хлопнул по плечу, убрал руку и отвернулся, переводя взгляд на странного вида кусты, скрывающие горизонт от них, а их самих — от чужих взглядов.
Иоши снова почувствовал спокойствие. И облегчение. Хотэку оказался прав. Он отбросил мысль о том, как раздражающе часто это случалось. Но слова, оседавшие внутри и никак не находящие выхода до этого момента, словно камнем тянули вниз, в омут собственных переживаний. Сейчас же, обретя силу и вырвавшись наружу, они больше не занимали место, не давили своим присутствием. Стало легче. Стало действительно легче.
Но это внезапное облегчение прервалось тонким звоном тревоги. Не его тревоги, чужой, но ощутимой ясно, словно собственная.
Норико спокойно прошла к горячим источникам — хвала Каннон, сотворившей бакэнэко, её никто и не думал останавливать. Иоши нежился, прикрыв глаза, в то время как Хотэку по-птичьи купал свои крылья: нырял и выныривал, опускал то одно, то другое, отряхивал оперение, по-ребячески играл с водой.
Рядом никого не было, и Норико удовлетворённо хмыкнула. Ну конечно, Хотэку не позволит никому подойти незаметно. Его секрет не так-то просто спрятать, плавая голышом. И пусть ёкаи вне столицы имеют больше свобод, крылатых среди них не наблюдалось, а потому Хотэку старался оставаться для всех незнакомцев человеком.
Полюбовавшись ещё немного тем, как, мокрый и обнажённый, он играет крыльями и мышцами — наверняка сам не подозревая о том,
Это… странно. Даже если Киоко ушла дальше босиком, она не могла не оставлять за собой запах. Норико прислушалась — ничего. Обнюхала всё вокруг — запах только Киоко, ведёт из спальни. Она словно шла, шла, а затем просто… растворилась в воздухе.
Сердце дрогнуло. Норико никогда не чувствовала себя такой беспомощной. Киоко не было рядом — точно. Она обежала весь рёкан — её не было нигде. Работница сидела на месте, Иоши и Хотэку — в источнике, и больше никого.
Рёкан был пуст.
Но Киоко ведь не могла просто исчезнуть…
Сознание Киоко медленно прояснялось, услужливо подавая реальность по кусочкам, чтобы она сумела осмыслить каждое новое открытие до того, как явит себя следующее.
Первым откровением стала боль, которой она никогда прежде не испытывала. Невозможно сильная. Такая, от которой слёзы выступали и дышать было невыносимо трудно. Сначала ей казалось, что она вся — комок, спутанный из тончайших болевых нитей, но позже тело откликнулось на попытки почувствовать его, и стало ясно, что болит голова.
Вторым откровением был свет. В первый миг слишком яркий, чтобы что-то разглядеть, и только усугубляющий и без того невозможные страдания. Но через мгновение — а может, целая стража успела смениться — Киоко сумела сморгнуть эту яркость и привыкнуть к тому, что глаза что-то видят. А видели они лишь окно напротив, представлявшее собой проём, занавешенный лёгкой тканью. Сквозь неё пробивался рассеянный свет, не позволяя до конца раскрыть ставшие такими чувствительными глаза.
