— Мы пришли. — Ёширо провёл его в павильон на краю сада камней. Всюду горели торо, всюду мерцал мягкий свет. Он уже почти привык, что в этом мире время отмеряет бонсё, а Аматэрасу можно увидеть, лишь выбравшись наружу.
Вдоль стен павильона в несколько рядов стояли свечи, так что Иоши невольно восхитился: кто-то ведь следит за сотнями огоньков… Но, в отличие от храмов Шинджу, где голова Ватацуми с жемчужиной в пасти была главным символом верности дракону и основным украшением, здесь не было ничего, кроме свечей. Голые стены, голый пол, никаких изображений. Он помнил, что так было и в зале, где Ёширо медитировал, но для медитаций ничего не нужно. А где же лик Инари, на который они молятся?
— У вас всё иначе? — спросил Ёширо. Похоже, Иоши чем-то выдал своё недоумение.
— Наши храмы невелики, — признал он, — но богато украшены резными статуями, живописью и цветами. Здесь же так много места, но оно пустует. Лишь свечи горят.
— Свечи — это мы, — голос бесцветный, сухой и неторопливый, как само время смерти, раздался сзади. Иоши обернулся, ожидая увидеть старца, но вопреки ожиданиям в павильон вошёл молодой высокий мужчина. Волосы у него были рыжие, как у Ёширо, но длинные и с красноватым оттенком.
Ёширо поклонился:
— Приветствую, Хадзиме-сэнсэй.
Иоши сложил руки у груди и повторил поклон. Сэнсэй ответил на него, а затем продолжил:
— Каждый огонёк — житель монастыря. Мы зажигаем свечу, чтобы ознаменовать начало его пути к богине. И гасим, если этот путь окончен.
Это Иоши слегка озадачило.
— У этого пути есть завершение? — уточнил он.
— Лишь у тех, кто не готов остаться и продолжить служение. И у тех, чья ками возвращается к Инари, вверяется её воле.
— И часто случается так, что кто-то не готов остаться?
— Чаще всего именно так и случается, — серьёзно сказал сэнсэй. — Служение богине требует самоотвержения — мы не питаем иллюзий, что принадлежим себе, не ищем воли, какую ищут за стенами этого монастыря, и отрекаемся от желаний, что закрывают разум от истины.
— Хотите сказать, вы познали истину? Истину бытия, что скрыта ото всех смертных? — Иоши уже был готов развернуться и уйти. Поначалу могло показаться, что монастырь очень похож на школу сёгуна: служение во славу императору или служение во славу Инари — он мог бы переложить их учение на свой лад, на собственные убеждения. Но они не просто учатся — они отрекаются от всего мира ради… истины? Истина никому не доступна. Осознание сущего равняло бы кицунэ с божеством.
Но осё невозмутимо пояснил:
— Мы не можем понять истину, но это не значит, что мы не должны стремиться к пониманию. Большинство видит малую часть мира и довольствуется этим знанием, что порождает злость, обиды, боль, ненависть и страдания. Мы избрали иной путь — путь служения и единения, путь прозрения. Мы не ведаем истины, но мы познаём глубины себя и те глубины мира, что нам доступны, те, в которые многие предпочитают не заглядывать. Я вижу, что вы здесь. Но значит ли это, что вы готовы оставить свою мирскую жизнь за нашими тории и вверить себя в руки богини? Готовы ли вы забыть, кто вы есть, и занять место среди сёкэ?
Забыть, кто он есть? Оставить мирскую жизнь? Нет, он не был готов. Иоши бросил полный недоумения взгляд на Ёширо, но тот лишь кивнул: не переживайте, всё хорошо. Иоши так не казалось.
— Знаете ли вы, кто я? — он решил зайти издалека. Быть может, так сэнсэй поймёт, что отречься от жизни Иоши просто не может. Он — император. Да, бывший и в некотором роде мёртвый, но, как хотелось верить, и будущий.
— Это не имеет значения, — осё казался совершенно безучастным. За всё время беседы он не проявил ни единого чувства, даже заинтересованности. Весь его вид свидетельствовал о том, что для него нет никакой разницы, готов Иоши или нет.
«Оставайся или уходи — мне всё равно». Вот что говорило его тело.
— Если вы решаете снять свои одежды, чтобы облачиться в кэсу, становится совершенно неважно, кем вы были, — пояснил Хадзиме-сэнсэй. — Здесь вы сёкэ. Всё, что было до, теряет своё значение, потому что с этого времени ваша жизнь в руках Инари.
— А если я захочу уйти?
Недоверие росло. Оставаться здесь навечно Иоши точно не собирался, а осё говорил так, словно вся прочая жизнь вовсе перестаёт существовать.
— Мы погасим свечу, — просто ответил сэнсэй.
Это всё прояснило.
— Тогда я готов.
Когда Иоши выдали кэсу и провели в павильон Сна, чтобы он мог переодеться, Ёширо, превозмогая нервную дрожь, обратился к осё:
— Хадзиме-сэнсэй, остаток последнего месяца и часть нового я буду за пределами монастыря.
Он решил не просить — говорить. Дело-то решённое. Что бы ему ни сказали, он пойдёт, а значит, и дозволения спрашивать нечестно.
— Вот как, — тихо сказал учитель. — Куда же ведёт тебя твоя ками?
— К озеру Созо.
— Увидеть пробуждение природы близ обители богини? Помнишь ли ты, что следует за желаниями?
— Желания есть причина страданий.
— Молился ли ты богине, прося избавить тебя от желания? Очищал ли свой разум медитацией с сякухати?
