Правда, не будем отрицать, что многие рабыни хорошо знают о своем месте в сердце владельца, даже о том, что он мог бы умереть за нее. Несомненно, никто из них, ни рабыня, ни господин, не планировали это так, но именно так это зачастую проявляется. Действительно ли это настолько странно? То, что рабыня могла бы любить своего хозяина, а тот мог бы питать нежные чувства к своей рабыне? Разве не могла она, так или иначе, возможно, к своему несчастью, вызвать эти чувства, своей красотой, своей беспомощностью и страстью, любовью и преданностью, своим самоотверженным служением? В конце концов, разве не является она для мужчины верхом женского совершенства, рабыней, тем, что он столь жадно хочет и жаждет, тем, что выходит далеко за рамки того, что он мог бы получить от свободной женщины? Ведь, в конечном итоге, в ошейнике она — создание любви. Разве ошейник, сам по себе, не символ этого? Разве она существует не для любви? Таким образом, стоя на коленях, подчиняясь, чувствуя, как разгораются ее потребности, как подобно цветку распускается ее собственная любовь, она неизбежно начинает надеяться на то, что что-то вроде ее собственных чувств, столь глубоких, широких, подавляющих, могло бы родиться, хотя бы в крошечной степени, у ее господина. Едва ли она отваживалась надеяться на это той ночью, когда под двойной хлопок плети ее, закованную в цепи, сдернули с аукционной площадки. Но вот спустя какое-то время, она, напуганная до жути, начинает, пытаясь скрыть свою радость, подозревать, что это может быть так. Не из-за того ли, например, ее господин последнее время становится все менее терпеливыми и более строгими с нею, не борется ли он с чем-то внутри себя, с чем-то нежелательным, что он не хотел бы признать? Конечно, она теперь должна стремиться не сделать ничего, что могло бы заставить его избавляться от нее. Она отлично понимает, что он может быть подвергнут презрению его сограждан, если те, к своему удивлению, заподозрят, что он мог бы влюбиться в рабыню. Но не может ли быть так, что они сами, по крайней мере, некоторые из них, втайне от всех, в тишине своих собственных домов, столь же печально виновны в том же самом проступке? Конечно, радостные, сияющие лица многих рабынь, с которыми сталкиваются на рынках и улицах, заставляют предложить именно это. Но знает она и то, что, учитывая характер мужчин, у нее есть гораздо больше поводов к тому, чтобы бояться последствий его собственного возможного самобичевания, чем насмешек других. Его осмысление себя, того, что является подобающим для него, может представлять для нее самую большую опасность. Она чувствует свою уязвимость. Она может быть продана по простой прихоти. Она удваивает свои усилия быть его скромной, приятной рабыней. Конечно, она стремится быть приемлемой для него, полностью, какой она должна быть, желанной, своим рабским способом. И конечно, ее рабские огни ничуть не уменьшаются. Она терпеливо и жалобно, ведомая своими пробужденными потребностями, как и прежде, ползет к его рабскому кольцу, умоляя о его хотя бы малейшем прикосновении. И даже будь он жестоким и ненавидимым рабовладельцем, даже из вражеского города, она не могла бы не вести себя так. Мужчины проследили бы за этим. Но, теперь, даже вдали от рабского кольца, когда он возвращается домой со своей работы и она приветствует его стоя на коленях, глядя на него снизу вверх, или когда она подает ему ужин или вино, когда он смотрит на нее, полирующую кожу его сандалий, когда он приказывает, чтобы она зажгла лампу любви, разве не мелькает в его глазах нечто другое, чего прежде там не было, возможно, какой-то немного иной блеск или оттенок? И вот теперь, она начинает подозревать, всякий раз двигаясь перед ним, как прежде тонко, как если бы неумышленно, вызывая его желание, просто своими движениям прислуживающей рабыни, что он мог бы начать влюбляться в нее, несмотря на то, что она всего лишь покорная, побежденная собственность — рабыня. И, конечно, одно дело для рабыни, едва осмеливаться надеяться или с благодарностью и радостью подозревать и понимать, что она теперь могла бы расцениваться своим владельцем с нежными чувствами, и совсем другое говорить об этом. Разве это не та тайна, о которой не стоит говорить вслух, пусть она, возможно, разделена, хотя и неохотно ее владельцем? Конечно, она продолжит вставать перед ним на колени, служить и ублажать. И она знает, что если ею не будут довольны, то она почувствует плеть, как и любая другая девка, и она не хотела бы ничего иного, поскольку она гордится своим владельцем, его силой и решительностью, она горда принадлежать такому мужчине. Он — ее господин.
— Не забывайся, — прорычал он. — Ты не свободная женщина. Ты — животное, клейменое домашнее животное, бессмысленное животное для труда и секса, товар, вещь, приставленная к работе, страстная игрушка, что-то, что можно эксплуатировать по желанию рабовладельца, для его удобства и удовольствия.
— Да, Господин, — всхлипнула рабыня.
