Через Васильевские ворота в это же время буквально вылетела дружина князя Савельева. Благо народу там было не так уж и много, а то воины могли бы и задавить кого-нибудь.
Дмитрий поступил так потому, что желал избежать пересчета дружинников. Посторонним людям не следовало знать, что у него не одиннадцать, а десять всадников. Да и те подняли такую пыль, что посчитать их было трудно.
Дружина миновала посад и пошла берегом Тьмаки. Через десять верст Савельев дал отмашку на остановку. К воеводе подошло тыловое охранение во главе с Новиком.
— Что видел, Кузьма? — спросил Савельев.
— За нами никто не пошел.
Князь подозвал к себе флангового дозорного Уварова и осведомился:
— У тебя, Истома?
— Лишних глаз не заметил.
— Добро. Проходим еще три версты, спускаемся в овраг. Там короткий привал. Потом идем по балке, ведущей к осиннику. Дозорные прежние.
Отряд скорым ходом прошел три версты и нырнул в овраг. На склоне остались только Новик и Уваров. Они ничего нового не заметили, о чем доложили Савельеву.
Через несколько минут воевода особой дружины подал команду:
— Вперед, за мной!
Он повел коня к балке, отходящей в сторону Твери.
Дружина прошла по ней около версты, выехала в поле. По команде Дмитрия воины разъехались, выдерживая направление на юго-восток. Около одиннадцати часов все они оказались в осиннике, где были встречены Осипом Горбуном.
В то же время на починок Долман заехал боярин Воронов. Пурьяк уже не делал гробы. Его мастерская, заваленная досками, пустовала.
Жена и дети Козьмы занимались подготовкой к отъезду. Они пока ничего не грузили на телеги, только вытаскивали скарб из сундуков, рассматривали и решали, брать его с собой или оставить. Особенно в этом усердствовали Любава и Лана.
Василий собирал инструмент и оружие. В доме имелись сабли, боевой топор, бердыш, копье и даже латы. В свое время Пурьяк на всякий случай прикупил их и припрятал.
Воронов въехал во двор, соскочил с коня, накинул поводья на столб городьбы.
Женщины в этот момент находились в доме, Василий — у мастерской.
— Приветствую тебя, Козьма!
— Что, боярин, ушли московские гости?
— Ушли, Козьма.
— Точно? Не вернутся назад к ночи?
— Нет, но почему к ночи? Или ты…
Пурьяк усмехнулся и заявил:
— Ничего я не задумал, боярин, слово свое сдержу. Вот подождем, пока московские гости доберутся до Каменки, убедимся в том, что ждать засады не приходится, и поедем к Черному лесу. Там ты заберешь свою долю. Холопов оставь на подворье или в селе. Возьми с собой лошадь с повозкой и одного возницу, которого тебе потом придется убрать. Лишних людей мне у леса не надо.
Воронов посмотрел на главаря шайки и осведомился:
— А с тобой сколько народу будет?
— Отсюда я один поеду. Из леса выйдут трое с конем, везущим короба с сокровищами. Снимем их на землю, проверишь свое добро и уедешь вместе с ним. Надеюсь, что больше никогда не увижу тебя.
— Я тоже на это надеюсь, — заявил Воронов.
Пурьяк расхохотался. Только сделал он это весьма своеобразно. Физиономия его не менялась, слышались только какие-то горластые выдохи, очень мало напоминающие смех. Но это, наверное, оттого, что через все его лицо пролегал безобразный шрам.
— Вот видишь, боярин, наконец-то наши желания совпали. Ты не хочешь больше видеть меня, я — тебя.
Воронов чуть подумал и проговорил:
— Я приеду с возницей, но учти, за Гиблой рощей будет ждать меня десяток ратников воеводы Опаря.
— Если ты желаешь, чтобы они отняли у тебя сокровища, то бери их с собой. А еще лучше поставить самого Опаря во главе этого десятка.
— Это мне решать.
— Конечно, боярин. Разве я против? Не по чину мне с тобой спорить.
— Ладно, скажи, когда мы проведем передачу сокровищ?
— Я же сказал, как узнаешь, что князь Греков с боярами встал на постоялом дворе в Каменке, в ту же ночь и проведем. У меня и сейчас все готово.
Воронов усмехнулся и заявил:
— Вижу. Бабы хлопочут, готовятся к отъезду.
— Василий еще инструмент собирает, хотя он мне больше не понадобится. Разве что так, для души, просто побаловаться, — сказал Пурьяк.
— Гробик смастерить.
— Я умею не только гробы делать. Но можно и его.
— А не рано ли собираешься в бега, Козьма? — спросил продажный боярин, сощурил глазки и посмотрел на главаря шайки.
— В самый раз. Когда пойдем на дело, поздно будет. А сборы должны быть спокойными, дабы лишнее, уже ненужное не взять и самое необходимое впопыхах не оставить. Да и князь Греков этим вечером уже окажется в Каменке.
— За дружиной смотрят?
— Нет. В Каменке живет надежный человек. Я заранее просил его приглядеть за московской дружиной. Он приедет и сообщит.
— Ты так доверяешь ему? Или и он останется тут, в болоте?
— Нет, отпущу. Пущай живет. Опасности в нем никакой. Но это дело, уж извиняй, боярин, тебя не касается.
— Как я узнаю, что тот человек к тебе приезжал?
— Хочешь, утром заезжай или оставайся ночевать на починке. Конечно, мой дом — не твой терем, но сытно накормлю и спать уложу.
— А ночью удавишь.
— По себе других не меряй, боярин.
— Ты это о чем?
