— О княжеском наместнике Коновалове. Его кто удавил? Твой холоп Мирон или сам купец Тучко? Наверное, Петр Андреевич, ему сподручнее было. Он знал, что и как на подворье у наместника.
— Ты говори, Козьма, да не заговаривайся. Своей смертью помер Борис Владимирович, царство ему небесное. — Воронов перекрестился.
— Ну так что решил? Утром приедешь или останешься? — спросил Меченый.
— Утром, но предупреждаю, Козьма, чтобы без обиды, за твоим починком будут смотреть.
— Сколько угодно.
Из дома вышла жена Пурьяка.
— Козьма, я вот думаю, серебро Ланы… — Она увидела боярина, осеклась и прикрыла рот ладонью.
— Сгинь! — крикнул Пурьяк. — Велю всем в доме быть!
Любава мигом исчезла в сенях.
Воронов покосился на разбойничьего атамана и заявил:
— Так у тебя и тут добра немало, да? Серебро, может, и золото есть?
— А у тебя, боярин, дома мыши от голода дохнут?
— Кто я, а кто ты?
— А вот это не важно. Сейчас мы с тобой не боярин и ремесленник, а сообщники, равные по своему положению. Нет, я, пожалуй, немного повыше буду, потому как ты полностью зависишь от меня.
— Не о том разговор пошел.
— Согласен. Тебе лучше в Тверь ехать, Всеволод Михайлович, там на виду у князя быть. А насчет моего предложения думай до вечера. Но коли придешь ночевать, то один и без смотрителей.
— Поглядим. До встречи, Козьма.
— До встречи, Всеволод Михайлович.
Воронов снял поводья со столба, запрыгнул в седло, стеганул молодого скакуна и погнал его к селу.
В дверном проеме появилось лицо Любавы.
— Уехал гость дорогой? — Эти слова она сказала так, будто речь шла о чем-то противном, неприятном.
— Уехал. А ты чего вылетела из дома как сбесившаяся и влезла в наш разговор со своим серебром? Не видела разве, что боярин приехал.
— Да коли видела бы, Козьма, то и не вышла бы. Я и на дворе-то не сразу его заметила.
— Потому как в башке глупые бабьи мысли. Что там с серебром Ланы?
— Ты вроде хотел продать ее украшения. Вот я и желала узнать, их как, глубже прятать или на видном месте держать, чтобы потом перед купцом не трясти телегу:
— Спрячь поглубже. Я ничего продавать не буду.
— Угу, поняла, — сказала Любава и убежала в дом.
Подошел сын с набором инструментов и сказал:
— Дозволь, отец, взять все это.
— На что тебе столько? Я вижу тебя крупным купцом, сын. Способности к тому ты имеешь.
— А мне больше по душе резьба.
— Это хорошее дело, забава после настоящей работы. Бери все, мне оно уже не понадобится.
— Благодарствую, отец.
— Не на чем, Васька. У матери узнай, не забыла ли она за сборами про обед? Готовить вроде уже пора.
— Узнаю, отец.
— Ступай.
Сын скрылся в доме.
Пурьяк подошел к городьбе, увидел, как Бессоновы таскали увесистые бревна, усмехнулся и подумал:
«И ведь счастливы, что хибару поднимают, а после гнуться на боярина будут. Хотя разве я сам не с того же начинал?
А это отец и сын, мужики здоровые. Им надо бы не лес рубить да избы ставить, а в отборном войске служить. Но это их жизнь.
Может, сходить да предложить им доски на продажу? Нет, не следует никому из местных знать, что гробовых дел мастер куда-то собрался. Да и с деньгой у этих бедолаг наверняка туго. Как уеду, пущай приходят и даром забирают доски да и все прочее, что тут останется. Коли до них местные бродяги как саранча не налетят, прознав, что я бросил свой починок».
— Козьма! — окликнула жена с крыльца.
Пурьяк повернулся.
— Ну?..
— Мне щи или суп сготовить?
— Мне все одно, лишь бы мяса побольше.
— А еще…
Пурьяку надоело пустословие жены, присущее многим женщинам, особенно накануне серьезных изменений в жизни.
— Ты делом занимайся, а не пустословь! А то оставлю тебя тут. Может, ты этого и добиваешься? Надоел я тебе?
— Господь с тобой! Несешь не пойми что, — возмутилась Любава. — Я к тебе как жена, а ты меня как собаку ненужную!..
— Ладно, я пошутил. Готовь что хочешь. И прошу, Любава, не приставай по пустякам. Ты в доме хозяйка, вот и разбирайся с делами.
— Значит, будет суп с курицей! — заявила Любава и ушла в дом.
Прошел день, наступила темнота. После полуночи пошел дождь, поначалу слабый. Потом он усилился и мог бы до утра развезти дороги, но налетел ветер и отогнал тучу за реку.
В самую глухую пору, около трех часов в лагерь отряда Савельева пришел Влас, сын Гордея Бессонова.
Князь чутко спал в наскоро поставленном шалаше, расслышал шум еще до появления дозорного, вылез из своего убежища и увидел Бессонова-младшего.
— Ты ко мне, Влас? — осведомился он.
— Извиняй, что тревожу в подобный час, князь, но недавно на починок Пурьяка приезжал человек. Он пробыл там с полчаса и покинул хутор. Кто таков, неизвестно. Мы с отцом не знаем, откуда и зачем…
Савельев не дал ему договорить:
— Это как раз и понятно. Этот человек смотрел за московскими боярами, действительно ли они дошли до Каменки. Непонятно только, почему за нами ни Пурьяк, ни Воронов никого не выслали. Ну да ладно. Ступай обратно и передай отцу, что он должен быть тут через час, до того как начнет светать.
— Только отцу?
— Тебе тоже. В доспехах, на конях.
— Понял.
— Ступай.
Савельев проводил гонца и поднял отряд.
