Я просидела дома почти до вечера следующего дня. Родители, оба, позвонив на работу, сказались больными и отлеживались, приходя в себя от вчерашнего потрясения. Мама откалывала куски от нового блока льда, чтобы прикладывать холодные компрессы к ушибленному папиному плечу. Около четырех я села в автобус, который доставил меня прямо к окружному моргу, куда мы с папой отправились, только приехав в Чикаго.
Время близилось к закрытию, и служащие в большинстве собирались на выход.
Коронер сидел за столом, стопки картонных папок выше прежнего толпились вокруг него, как нетрезвые часовые. Я постучалась в открытую дверь. Он поднял глаза. Голубые, они были такими же притягательными, какими запомнились мне все эти месяцы назад.
– О, мисс Ито, – сказал он так, словно только и ждал, что я появлюсь у него в кабинете.
Я застыла в дверном проеме:
– На этой неделе к нашей двери доставили исправленный отчет коронера.
Коронер поправил очки для чтения.
– Да, я попросил одного нашего сотрудника лично это вам передать.
– Там ни слова нет об аборте.
– Так вы, кажется, этого не хотели? Так мне сказал тот полицейский. Он все уговаривал меня упоминание об этом убрать и наконец убедил. Все обдумав, я внес поправки в отчет.
Странно. С какой стати полицию заботит такая деталь?
– Полицейский? Это кто же?
– Сержант Грейвс из участка на Восточной Чикаго-авеню. Он сказал мне, что обращается с этой просьбой от имени вашей семьи.
От морга до “Кларк и Дивижн” я ехала в самый час пик. В автобусе было битком, я стояла плечом к плечу с какими-то секретаршами и думала о сержанте Грейвсе. Уже несколько недель не видела я его аккуратной стрижки и блеклых, еле заметных веснушек. Он выражал сочувствие к тяжелому положению японско-американских переселенцев. Он окоротил офицера Трионфо, когда тот пререкался со мной. Казалось, он всегда готов выслушать и вникнуть в положение. Но почему он вмешался сейчас и попросил убрать упоминание об аборте Розы? Почему солгал следователю и сказал, что просит от нашего имени? И случайность ли, что произошло это примерно в те дни, когда полиция проводила налет на клиники-абортарии?
Когда я вернулась домой, родители были в постели. Должно быть, проснулись, чтобы поужинать, а потом снова легли. На тарелке лежал свежий сэндвич. А рядом письмо мне, пришедшее из Миссисипи.
Я взяла письмо, сэндвич и стул и вышла в общий коридор. Мне больше всего нравилось там сидеть, потому что можно было смотреть в узкое окошко на горизонт. Уже стемнело, но все-таки видны были верхние этажи соседних домов, освещенные окна и движущиеся в них силуэты, свидетельствующие о том, что за пределами нашего здания идет жизнь.
Я съела половину сэндвича, поставила тарелку на пол и вытерла пальцы. Аккуратно вскрыла конверт, представляя, как язык Арта облизывает край клапана. В письмах мой жених был красноречивей, чем в жизни, и стало понятней, почему он пошел учиться на журналиста.
