А самое ужасное заключалось в том, что кардинал боялся теперь оглянуться на затаившую дыхание в глубине гостиной настоятельницу монастыря королевских салесок. Этот годоевский гвардеец и в самом деле оказался просто дьявольски ловок и хитер. Как легко ему удалось превратить столь ловко подстроенную ловушку, которая, казалось, должна была продемонстрировать этой похотливой аббатисе невероятное могущество кардинала, нашедшего человека в огромной стране по одному лишь словестному описанию, в место его позора. «Но я все равно найду его! Достану из-под земли!» — скрипя зубами от злости думал он…
Педро сидел на ворохе опавших листьев каштана, сквозь которые хитрыми карими глазками смотрели спелые ядра в колючих ресницах, и мучительно соображал, что делать дальше. Шпионить за кардиналом у него теперь не было никакой возможности. «Хотя… — мысленно рассуждал Педро, — главное я все же выяснил — его высокопреосвященство ищет доказательства побега Клаудии из монастыря. Одним из этих доказательств был я. Но как он смог меня вычислить?! Неужели только по описанию внешности?! Надо будет отнестись к этому внимательней.
Других доказательств у него пока нет и быть не может. Во Франции и во французском посольстве ни с ним, ни с его людьми никто откровенничать не станет, тем более против французской подданной. Простому обвинению его или этой сладострастной аббатисы, находящейся в его прямом подчинении, никто не поверит, против этого, кстати, будет работать распространенное ими же самими всеобщее убеждение в обретении монастырем новой святой, будто бы вознесшейся к небесам. Так что в этом направлении пока можно успокоиться. Но что же делать в таком случае?»
Педро понимал, что теперь у него оставались лишь две возможности: вернуться в Мадрид или же немедленно пробираться в Памплону к дону Гаспаро. Второй путь не грозил почти ничем; горными тропами через Гуадарраму и ла Деманду он беспрепятственно доберется до Ла Риохи, там переправится через нее ниже Логроньо, и — до Памплоны останется рукой подать. Тем более, его вряд ли будут искать в этом направлении. К герцогине Осунской Вальябрига не сунется, да она и не скажет ему ничего, поскольку сама толком ничего не знает. Но это долгий и далекий путь.
Путь же в столицу в пять раз короче. Кроме того, там Хуан, Клаудилья и, по крайней мере, официальная защита полкового командира герцога Пипаона, тоже, как известно, не жалующего Бурбонов. Но риск быть схваченным еще даже не добравшись до казармы, очень велик. Кардинал, разумеется, перекрыл все заставы, и ловить его будут не просто как человека, ослушавшегося приказаний его высокопреосвященства, инфанта Испании, а как церковного преступника, сообщника и организатора побега монахини… А в этом случае, пожалуй, и сам король не выступит на его защиту.
И все же уехать в Памплону, пребывать в безопасности под крылом могущественного дона Гаспаро в то время как неизвестна судьба ни Клаудии, ни Хуана… А им ведь тоже угрожает опасность! К тому же, исчезнув из Мадрида таким образом, он не сможет принести своему спасителю ту пользу, на которую тот рассчитывает. В конце концов, он может попробовать разыграть еще одну подаренную ему судьбой карту: покровительство Фердинанда, ненавидящего вся и всех. В силу своего одиночества при дворе он теперь будет рад любому преданному человеку — а уж случай явить свою преданность Педро не упустит! Укрывшись под крылышко Фердинанда, он будет гораздо полезнее и дону Гаспаро, и Хуану и… Клаудии!
Но как добраться до этого угрюмого подозрительного принца? Значит, пока… пока… пока, пожалуй, и в самом деле придется воспользоваться услугами старой Гедеты. Это позволит быть в курсе всего и… работать по мере сил.
Педро ласково свистнул, Эрманита подняла горбоносую морду, безропотно оторвалась от травы и ткнулась бархатными губами ему в шею.
— Эх, жить бы нам с тобою, Эрманита, в лесу, да и горя не знать! — вздохнул юноша и закинул на спину кобыле тяжелое седло. За эти три дня он полюбил столь странно доставшееся ему животное окончательно. Эрманита действительно оказалась на редкость умна и вела себя, скорее, как преданная собака, а не как лошадь. Ожидая, пока хозяин разведает ближайший отрог, она просто ложилась, и, причем, так, чтобы стремя не попало ей под бок. Она всегда подбегала к Педро на самый тихий зов, неизменно радуясь и ласкаясь при этом, без нужды не ржала и умела ступать неслышно, словно рысь. Расстаться с ней было немыслимо, но иного пути у него сейчас не было. И, в который уже раз помолясь пресвятой деве дель Пилар, Педро обнял остро пахнувшую шелковистую шею, и властно прошептал в дрогнувшее розоватое ухо:
— Домой, Эрманита, домой! — после чего легонько хлопнул лошадь рукой по крупу.
