Умница-кобыла покорно затрусила прочь и действительно направилась прямо домой. Педро, не сомневаясь в разумности своей лошади, не учел только одного: что домом своим Эрманита считала вовсе не гвардейские казармы, к которым еще не успела привыкнуть, а роскошные конюшни принца Астурийского. Впрочем, только благодаря этому, ее и не смогли перехватить кардинальские ищейки.
В последующую неделю Педро пришлось вспомнить все трюки своего голодного изобретательного детства. Для начала первой же ночью он спрятал кирасу со шпагой, поскольку они являлись уж слишком яркими приметами, и вышел на одну из отдаленных горных троп, справедливо рассудив, что именно через горы Гуадаррамы проходит основной путь контрабандистов с запада на восток страны. Первая ночь успеха не принесла, но Педро не отчаивался. Луна сильно шла на убыль, и через пару дней начинались самые темные ночи, которые никогда не упускали эти отчаянные люди, одним из которых еще не так давно хотел стать и сам Педро. И действительно на третью ночь послышался шум осыпающихся камешков, и скоро перед кустами, где сидел теперь бывший сержант королевской гвардии, потянулся маленький караван из трех навьюченных мулов. Дождавшись, когда средний мул окажется как раз напротив него, Педро тихо, но явственно свистнул особым, переливчатым в четыре колена свистом. Шедший впереди остановился, потянул носом, как собака, и тоже свистнул в ответ. Только тогда Педро вышел из своего незримого убежища.
— Кто здесь? — отшатнулся вожак и схватился за наваху.
— Спокойно, парень. Чего ради я стал бы свистеть, если бы хотел просто уложить вас всех. — И Педро положил руку на два пистолета у пояса.
— Тогда чего тебе? — все еще не убирая оружия, ответил вожак, из-за спины которого настороженно смотрели его товарищи.
— Всего лишь выгодное для всех дельце, в результате которого вы получаете прекрасный маскарадный костюм — а такой костюм ох, как нужен в портах Кадиса и Ла Коруньи! — Он провел рукой по своей гвардейской форме. — И всего лишь за рваное тряпье честного контрабандиста.
— Раз ты такой ушлый, не валял бы дурака да шел с нами, — понимающе ухмыльнулся вожак. — Нам тоже нужны понимающие люди. Кстати, а где же кираса, коль ты утверждаешь, что гвардеец?
— Кираса моя здесь неподалеку.
— Не принимаешь ли ты нас, парень, за дураков? — спросил вожак.
— Не бойтесь, я не собираюсь устраивать для вас ловушку. Просто, эти чертовы святоши перебежали мне дорогу, и я теперь вынужден покинуть гвардию.
— Тогда, может, и впрямь пойдешь с нами?
— Нет, не могу, у меня еще есть кое-какие счеты в Мадриде…
Выменяв у контрабандистов платье, Педро вздохнул свободнее. Однако, возвращаться в город не спешил. Ночами он промышлял и питался хлебом, сыром и старыми петухами, что воровал в ближайших вентах, а днями спал в кучах опавших листьев. Надо было дождаться, пока не отрастет борода, которая должна изменить весь его облик до неузнаваемости. И когда лицо его до глаз заросло жесткой щетиной, он не без жалости, но как можно короче обрезал навахой свои дивные длинные кудри.
И вот через западные ворота в Мадрид вошел крестьянин средних лет, судя по лицу — явный уроженец Андалусии, и не спеша, наивно раскрывая рот перед каждым собором, направился в сторону Муниципальных боен. Дойдя до конца улицы Монкада, он зашел в какой-то дворик и тут же увидел старую дубовую дверь, раненую молнией. Молния расплавила часть дверной петли и самого замка, покорежила железо и вычернила дерево. Толкнув дверь плечом, крестьянин оказался то ли в винном погребе, то ли в бывшем каретном сарае. Там стояла влажная вонь испугавшейся скотины и валялись оплетенные бутыли и чаны, покрытые плотной коростой паутины. Он осторожно постучал по краю одного из чанов, на что откуда-то из-под пола выскочил вертлявый мальчишка-нищий.
— Скажи-ка мне, парень, где найти старую Сауко?
— А щас! — хмыкнул мальчик и снова исчез.
Через несколько минут дальняя стена словно разломилась надвое, и в ней появилась высокая фигура Гедеты.
— А вот и я, матушка, недолго пришлось тебе ждать, — весело рассмеялся босоногий крестьянин и в ответ услышал уже совсем невообразимое:
— А, это ты, Перикито! Помнишь, я сказала тебе когда-то: «Давай-ка отсюда, мой мальчик, если жизнь тебе дорога»? Но ты, конечно, не послушался — и вот… — И старуха протянула ему навстречу худые руки.
Нельзя сказать, чтобы герцогиня Осуна слишком удивилась исчезновению своей французской протеже. Она сразу же заметила и то впечатление, которое произвел на юную Женевьеву Князь мира, и те взгляды, которые всесильный фаворит бросал на нее. Ничего хорошего в этом не было, но, будучи женщиной разумной, опытной и некогда тоже увлекавшейся слишком много, герцогиня отнеслась к зарождающемуся роману, к этой короткой, по ее мнению, вспышке страстей, весьма спокойно.
