Фердинанд, принц Астурийский, лениво завтракал в своих апартаментах, как всегда в полном одиночестве. С детства знавший, что нелюбим всеми, и сам никого не любивший, он давно привык к одиночеству, если не сказать, к затворничеству. Будучи одиноким, спокойней и проще предаваться, как мечтам о возможном могуществе, так и ненависти. А ненавидел Фердинанд всех: своих сестер-уродок, злобного карлика брата, выродка Франсиско де Паула, бесхарактерного отца, мать, ставшую рабыней грязной свиньи Годоя, народ, который годился только для того, чтобы или убивать или плодить себе подобных, бездарное правительство, резкий климат и лизоблюдов-придворных.
Он мог бы увлечься охотой, но это занятие оставалось прерогативой короля; он с удовольствием бы занимался армией — но армия находилась в полной власти фаворита; интриги отняли у него мать, и принцу остался лишь темный разврат в столичных притонах, в котором, как он надеялся, он все же утирал нос этому ненавистному красавцу колбаснику.
Фердинанд родился и жил для ненависти.
В последнее время он несколько сблизился с молодым герцогом Уруэнья, циничным человеком и прожженным картежником. Общение с ним вносило в жизнь Фердинанда аромат запретности и удальства; к тому же, ему нравилось, что герцог отнюдь не заискивает перед ним, а бывает порой так же прямолинеен и груб, как с последним маноло. Однако на Уруэнью всегда можно было положиться, и Фердинанд по-своему баловал его.
Вот и сейчас он ждал, когда герцог появится с ворохом утренних новостей, которые всегда касались ночных поножовщин, соблазненных монахинь, задушенных собак и прочих мерзостей, на какие был падок принц.
Когда Уруэнья вошел, Фердинанд курил, стряхивая пепел сигары прямо на ковер, и в его слегка косивших глазах застыли безразличие и скука.
Герцог, не спрашиваясь, сел за стол и закинул в рот пару маслин, запив их дорогим чаколе[91] прямо из бокала принца.
— Что же ты молчишь? — не выдержал Фердинанд.
— А жду, чтобы вы заговорили первым.
— Дождался?
— Разумеется. И за это у меня есть для вас забавная штучка.
Фердинанд расхохотался смехом, похожим на клекот попугая, подражающего человеческому голосу.
— Неужели ты держишь за дверью какую-нибудь красотку, которую вытащил из притона, оприходовал и теперь готов поделиться со мной?
— Об этом не стоило бы и говорить, — усмехнулся герцог. — Нет, здесь вещичка поинтересней. Помните, не так давно мы вернулись от монастыря Сан-Блас на гвардейской кобыле, взамен чего я послал обездоленному нами сержанту лошадку из ваших конюшен?
— Ты даже не поставил меня об этом в известность, мошенник!
— Не важно. Так вот, пару дней назад эта лошадка — между прочим, чистокровная аравийка, из самого Сайхута! — как ни в чем не бывало, явилась обратно!
— И что все это означает? — равнодушно спросил принц, все еще думая, что главная новость герцога заключается совсем не в этом. Но герцог упорно продолжал.
— И при этом никто не пришел за ней, и не потребовал обратно.
— Ну и что? — продолжая безучастно пыхтеть сигарой, тупо спросил Фердинанд.
Уруэнья сам налил себе второй бокал.
— А то, что этот сержантишка пропал.
— Но малый пропал, уехав к вашему достославному кузену-бастарду.
— Что?! К этому дылде святоше дону Луису?! С каких это пор Вальябрига сует нос в дела гвардии?! Да и зачем он… — но тут вдруг у Фердинанда мелькнула и своя мысль. — Уж не копает ли его преосвященство под меня яму?
— Не знаю, не знаю, Ваше Высочество, — задумчиво ответил Уруэнья. — Однако, парень оказался не прост. Ему удалось бежать от его высокопреосвященства.
— И где он сейчас?
— Увы, об этом не знает никто.
— Найди мне его, Уруэнья! Из-под земли достань…
Несколько дней Педро провел, знакомясь с огромным невидимым королевством мадридских нищих. Даже для него, уже немало повидавшего на своем небольшом веку, пообщавшегося и с разбойниками больших дорог, и с контрабандистами, этот своеобразный и пестрый мир стал настоящим открытием. Тайные тропы из старого винного подвала шли по всей столице, связывая тысячами нитей голодраное сообщество страны. Там имелась своя жесткая иерархия, своя гвардия и свои фавориты. Положение Гедеты или, как ее называли все за ту постоянную печаль, что хранило ее суровое лицо, старой Сауко, было не столь высоким, сколь надежным и уважаемым. Все признавали за ней твердость духа, ясность мысли и долгую жизнь, прожитую среди благородных, и потому одного ее слова, сказанного о Педро, оказалось достаточно, чтобы его безоговорочно приняли в сообщество. Кроме того, блестящее владение любым оружием и располагающая внешность еще нигде и никогда не являлись помехой.
