– Он всегда был один.
Она не понимала, почему это важно, почему этот факт застрял у неё в голове сильнее, чем что-либо ещё.
– Он не умел общаться с людьми так, как это делали другие. Его не звали на вечеринки, с ним не сидели в одной компании, его не считали «своим». Он был слишком тихим, слишком замкнутым, слишком непохожим на остальных. Но он не выглядел несчастным.
Катя не сразу поняла, что говорит это уже больше для себя, чем для Артёма.
– Он не просил ни у кого дружбы. Он просто существовал где-то рядом с нами, – её дыхание сбилось, но она продолжила. – Только другие этого не понимали.
Она вдохнула глубже, убрала волосы за ухо, чтобы успокоиться, но руки у неё всё ещё дрожали.
– Он был удобной мишенью, – Катя знала, что теперь нет пути назад. – Он не сопротивлялся, когда над ним шутили, не отвечал, когда его оскорбляли. Он не пытался защищаться, не дрался, не угрожал, не пробовал доказать, что он такой же, как все. Он просто стоял и ждал, пока это закончится.
Девушка почувствовала, как внутри поднимается удушливый ком, как её тело цепенеет, словно кто-то невидимый сжал её изнутри, стиснул в громадных клещах.
– А если не заканчивалось, он просто уходил.
Катя провела ладонями по коленям, пытаясь стереть невидимое напряжение, но оно не исчезало.
– Другие смеялись, – слова застряли в горле, но она заставила их выйти. – И я смеялась вместе с ними.
Она не отвела взгляд, хотя чувствовала, как поднимается тошнота, как внутри всё кричит, что лучше было бы замолчать, лучше было бы не признавать, но теперь уже поздно.
– Он ходил за мной после института, провожал издалека, думая, что я не замечаю.
Она провела рукой по лицу привычным движением, но в нём уже не было нервозности, только усталость.
– И я это знала.
Она говорила тихо, но это было единственное, что можно было сказать.
Тишина, заполнившая комнату, была густой, вязкой, давящей. Артём не изменился в лице. Он просто ждал, когда она закончит.
Катя ещё раз провела рукой по лицу, как будто пытаясь стереть с себя что-то липкое, въевшееся в кожу, но это ощущение не исчезало. Оно разрасталось внутри, стягивало грудь, превращалось в ком, который невозможно было проглотить.
Теперь она знала, что должна сказать всё, знала, что уже не может остановиться, но с каждым словом становилось только тяжелее, будто воспоминания не просто всплывали, а вытягивались из неё с болью, оставляя после себя холодную, давящую пустоту.
– Однажды мне захотелось сыграть злую шутку, – голос её прозвучал глухо, но внутри всё дрожало. – Я подговорила парней с курса…
Тут она сглотнула, чувствуя, как губы пересохли, но продолжила, не позволяя себе замолчать.
– Они не любили его. Им даже не нужен был повод, они могли делать это просто потому, что он был. Для них он не существовал, пока не становился удобной целью.
Катя крепче сжала пальцы, но уже не почувствовала усилия.
– Я сказала им, что будет весело. Сказала, что он всё равно не будет сопротивляться, что с ним можно делать всё, что угодно.
Она глубже вдохнула, но воздуха не хватило.
– Они поймали его в туалете, загнали в угол, прижали к стене, отрезали пути к выходу. Он не пытался убежать. Он даже не дёрнулся, когда они окружили его, когда первый толчок заставил его спиной удариться о кафель. Они начали говорить гадости, усмехаться, плеваться, подначивать друг друга, обсуждая, как именно лучше его «проучить».
Катя судорожно вздохнула, но не остановилась.
– Они ударили его. Не сразу, не резко, а так, будто проверяли, как он отреагирует. Он не сделал ничего. Просто стоял, опустив голову, не пытаясь защититься. В общем, они избили его. Не так, чтобы оставить следы, но достаточно, чтобы он почувствовал боль, чтобы понял, что это не игра, что выхода у него нет.
Катя вздрогнула, сжала губы, но знала, что остановиться уже невозможно.
– Потом они заставили его раздеться, – она почувствовала, как внутри что-то оборвалось, как если бы это слово само по себе нанесло удар по её телу. – Догола.
Она резко вдохнула, но этот вдох оказался прерывистым, он застрял в горле, не давая говорить дальше.
– Он не сопротивлялся.
Катя почувствовала, как её дыхание становится неровным, но она заставила себя продолжать.
– Он просто делал то, что ему говорили.
Она не знала, почему этот момент врезался в память особенно сильно, почему именно это воспоминание стало тем, от чего невозможно было избавиться. Может быть, потому что это было последней чертой, после которой не осталось ничего, кроме унижения, которое нельзя стереть.
– Потом я позвала девочек, – она произнесла это медленно, с нажимом, словно не веря, что может сказать это вслух. – Я сказала им, что это будет весело, – затем Катя судорожно выдохнула. – Они зашли и начали смеяться.
Глаза её расширились, но теперь она уже не видела ничего перед собой.
– Кто-то достал телефон. – Она замерла, но слова продолжали выходить из неё, будто сами по себе. – Они фотографировали его, фотографировались с ним, снимали видео.
Она с усилием провела рукой по лицу, но и это не помогло.