Катя пыталась найти сходство, хоть какую-то деталь, которая позволила бы ей сказать, что всё это ошибка, но чем больше она всматривалась, тем яснее понимала, что его лицо совсем другое. В нём не было той беззащитности, которая некогда делала его лёгкой мишенью, не было опущенных глаз, не было нервных движений, не было следов того человека, которого они помнили.
Человек, сидящий перед ними, был уверен в себе, спокоен, его движения были точными, а его взгляд – неотрывным, в нём не было робости, нерешительности, мягкости. В нём было что-то неумолимое, что-то, что делало невозможным даже мысль о том, что когда-то над ним могли смеяться.
Анна медленно покачала головой, но это движение было неуверенным, не до конца осознанным, больше похожим на инстинктивный жест, чем на реальное отрицание.
– Нет… – она не договорила, будто не могла подобрать нужные слова, будто каждое возможное объяснение, которое могло бы разрушить этот вывод, исчезало прежде, чем сформироваться.
Катя почувствовала, как ладони стали влажными, как мелкая дрожь пробежала по позвоночнику, как внутри что-то начало сдавливать грудную клетку, не давая вдохнуть глубже.
Артём всё это время не менял выражения лица. Он не подтверждал их догадки, но и не отвергал их.
Парень просто молчал, выжидал, наблюдая, как они приходят к выводу, который он не пытался озвучить за них, но который уже давно висел в воздухе, давил, разрастался, вползал в их сознание, вытесняя любые другие мысли.
Катя не могла понять, что страшнее – если он действительно был Романом Клюевым, вернувшимся за тем, чтобы отдать долг, или если он был кем-то другим, кто решил сыграть с ними в игру, заставляя поверить в это.
Но в любом случае, молчание, растянувшееся в этой комнате, уже нельзя было назвать пустым.
Оно было наполнено чем-то, что заставляло холодом проступать пот на спине, что делало даже движение воздуха в лёгких тяжёлым, медленным, будто с каждым вдохом его становилось меньше.
В нём уже витала не просто угроза.
Артём поднялся с места медленно, без резких движений, но от его подъёма в комнате внезапно стало невероятно душно. Катя невольно отступила назад, ударившись спиной о стену. Анна не шелохнулась, но её пальцы, до этого спокойно лежавшие на коленях, сжались.
Он смотрел на них долго, спокойно, как хирург перед разрезом нагноившейся раны.
– Меня зовут не Артём. Моё настоящее имя – Роман Клюев.
Катя резко вдохнула, но её дыхание сбилось.
– Нет… – голос её дрогнул, сорвался. – Нет, это невозможно! Ты… ты даже не похож на него!
Анна смотрела на него пристально, но её голос прозвучал жёстче:
– Это глупая, мерзкая шутка!
Артём лишь склонил голову, зато в его глазах мелькнула насмешка – холодная, ледяная, без следа эмоций.
– Нет. Это правда.
Катя покачала головой, как будто могла таким жестом оттолкнуть услышанное.
– Как?.. – прошептала она.
– Ты хочешь спросить, как человек, которого ты уничтожила, смог снова встать?
Катя прижала ладонь к губам. Анна дышала глубже обычного, но её голос оставался ровным:
– Докажи.
Артём смотрел прямо на неё.
– Ты училась на художественном. В вашей аудитории третье окно было заклеено газетой, потому что солнце било прямо в глаза. Ты рисовала углём, хотя тебя заставляли работать акварелью. Ты ненавидела, когда кто-то заглядывал через плечо.
Глаза Анны сузились, но он беспощадно продолжал.
– У тебя был красный блокнот. В нём – лица, черченные ночью, когда ты не могла уснуть. Ты не показывала его никому, даже когда тебя просили.
Анна не дрогнула, но её губы слегка побелели. Катя прижала руку к груди, словно пытаясь унять бешеное сердцебиение. Артём перевёл взгляд на неё.
– А ты на психологическом факультете. На экзамене ты говорила, что тебе ближе Юнг, но на самом деле всегда читала Фрейда, потому что его теория казалась тебе правдивее. У тебя в кармане всегда была жвачка с корицей: ты боялась, что от тебя может плохо пахнуть.
Катя машинально сжала губы.
– А ещё ты говорила, что любишь людей. – Он сделал паузу, будто давая ей шанс опровергнуть. – Но ты их не любила.
Катя втянула воздух сквозь сжатые зубы.
– Ты… Ты любила наблюдать за ними. Анализировать. Разбирать их эмоции, запоминать их повадки. Для тебя это было не сочувствием, а исследованием.
Катя сглотнула, но по-прежнему молчала.
– Ты мог это узнать.
Артём приблизился на шаг:
– Может быть. Но ты ведь знаешь, что это правда.
Катя зажмурилась, покачала головой:
– Ты всё придумал…
– Нет, Кать. Я ничего не придумал.
Он посмотрел на них обоих, задержал взгляд, а потом выдохнул, как будто только сейчас решил говорить по-настоящему.
– Вы сломали меня, думая, что это просто игра. Что можно выбросить человека, как сломанную игрушку, и никогда больше о нём не вспомнить.
Он замолчал, давая им возможность почувствовать, насколько жалко звучат их оправдания.
– Но игрушка вернулась.
Катя вскинула голову, её пальцы вцепились в рукава кофты, тогда как Анна шагнула вперёд, стиснув зубы:
– Чего ты хочешь?
Артём улыбнулся – медленно, лениво, но в этой улыбке было что-то невыносимо неприятное.
– Вы мне должны.
Тишина загустела, стала почти осязаемой.