– Они выкладывали эти фото в интернет, – теперь в её голосе уже не было ни оправданий, ни защиты. – Они смеялись.
Катя стиснула зубы, выдохнула, но внутри всё продолжало сжиматься. Остановиться она уже не могла.
– И я смеялась вместе с ними. – Она глубоко вдохнула, но от этого не стало легче. – После этого он ушёл из института.
Голос её стал тише, будто исчезал внутри неё, но смысл был слишком ясен, слишком отчётлив.
– И о нём больше никто не слышал, – закончила она.
Тишина, которая повисла в комнате, была звенящей, давящей, непереносимо тяжёлой. Артём молчал. Он не двигался, не менял выражения лица, не выказывал эмоций.
Потом медленно, отчётливо, будто каждое слово должно было прорезать воздух, он задал один-единственный вопрос:
– Ты не думала, что он мог покончить с собой?
Катя вздрогнула так резко, что плечи у неё дёрнулись, будто её ударили. Она смотрела на него, не понимая, не веря, не желая осознавать смысл сказанного.
Затем её губы дрогнули, дыхание стало поверхностным, неглубоким, она почувствовала, как внутри поднимается что-то огромное, необъятное, что не поддаётся контролю.
Она никогда не думала об этом. Она не позволяла себе думать.
Но теперь, когда эти слова прозвучали, когда они застыли в воздухе, отбрасывая в её сознании тень, она вдруг поняла, что они не просто возможны.
Они слишком реальны. Катя закрыла лицо руками, почувствовала, как её тело сотрясается от холода, который невозможно согреть, как тепло уходит из пальцев, из груди, оставляя только пустоту.
Она не могла выдавить ни слова. Тишина, которая накрыла комнату, была уже не просто тяжёлой. Она поглощала всё вокруг.
Артём сделал паузу, не меняя выражения лица, позволяя тишине наполнить комнату и стать не просто отсутствием звуков, а орудием, которое давило, сжимало, вынуждало осознавать то, от чего невозможно было уйти. Его взгляд оставался холодным, ровным, неподвижным, но в этом спокойствии чувствовалось что-то, от чего внутри начинало сдавливать грудную клетку. Он не спешил, будто точно знал, что их собственные мысли приведут их к тому ответу, который уже давно ждал их внутри.
– Вспомни его имя.
Эти слова прозвучали буднично, без эмоций, без нажима, но от них у Кати пошли мурашки по коже.
Она почувствовала, как внутри что-то сжалось, будто желудок скрутило ледяным спазмом, не давая дышать, не позволяя сделать даже крошечный вдох. В ушах зазвенело, словно в голове что-то взорвалось, разливаясь вибрацией, заполняющей всё пространство между висками.
Анна первой подняла взгляд, но в её глазах застыло не просто напряжение, а настоящий страх, слишком явный, чтобы спрятаться за холодным выражением лица.
Она не сразу заговорила, как будто внутренний механизм её сознания пытался найти лазейку, позволяющую отвергнуть этот вывод, найти объяснение, которое развеяло бы нависшее над ними осознание. Она моргнула, нервно сглотнула, но слова сами сложились во фразу, которая будто вырвалась из её губ помимо воли.
– Роман…
Катя почувствовала, как дрожь пронеслась по телу. Сначала лёгкой волной, потом всё сильнее, как если бы каждое слово, каждая буква этого имени вызывала физическую реакцию, такую, что кто-то внутри сдавливал её сердце ледяной рукой.
Она не могла не произнести продолжение, потому что это было неизбежно.
– Клюев…
Она услышала собственный голос, но он показался ей чужим, далёким, будто не она сама произнесла это, а кто-то, кто наблюдал за этой сценой со стороны и безжалостно вытолкнул это слово в воздух.
Имя застыло в пространстве, оно навсегда останется здесь, впитается в стены, в пол, в воздух, пропитает их разум, не позволяя больше делать вид, что ничего этого не происходило.
Катя медленно подняла голову, встретилась взглядом с Анной, но та смотрела не на неё, а куда-то в пустоту, будто пыталась отыскать спасение в невидимых трещинах реальности, будто надеялась, что, если долго смотреть в одну точку, можно заставить окружающий мир рассыпаться и создать новую, безопасную версию происходящего.
В её глазах застыла не только догадка, но и паника, ещё не оформившаяся в крик, но уже готовая прорваться наружу.
– Нет… Это не может быть он… – едва слышно выдохнула Анна, но голос её прозвучал так, будто она сама не верила в то, что говорила.
Катя попыталась сглотнуть, но горло сжалось, пересохло, а язык казался слишком тяжёлым, как будто даже собственное тело отказывалось работать, не позволяя продолжать этот разговор.
– Он… Он был другим…
Память вспыхнула образами, которые теперь уже невозможно было игнорировать.
Роман Клюев, каким они его знали, был человеком, который избегал зрительных контактов, всегда стоял с краю, вечно теребил пальцы, будто пытался спрятать несуществующие морщинки на коже, говорил негромко, слишком быстро или, наоборот, с длинными паузами, из-за чего любое общение с ним превращалось в мучительно неловкий процесс. Он был удобной жертвой, человеком, которого не просто можно было унижать, а который будто бы сам позволял это делать, будто бы заранее сдавался, даже не пытаясь бороться.
Но тот, кто сейчас сидел перед ними, не выглядел как Роман.