Катя всхлипывала, что-то бормотала. Её губы дрожали, оставляя несвязные мольбы на гладкой поверхности ботинка. Она не просто целовала его – она хваталась за него, сжимала пальцами, как будто это могло удержать её в этом мире, не дать исчезнуть, не позволить провалиться в пустоту.
Анна потянулась вперёд, не отрывая взгляда от его ног. Разум говорил, что этого не может быть, но инстинкт выживания был сильнее: он кричал, что выбора нет. Она чувствовала, как пересохли губы, как кожа на них растрескалась, но это уже не имело значения.
Она прижалась лбом к его другой ноге.
На секунду в её голове мелькнула мысль, что если бы кто-то увидел её сейчас, если бы кто-то мог заглянуть в этот момент, он бы не поверил, что это она, та Анна, которая когда-то мечтала о выставке своих картин, которая жила в мире линий и теней, которая никогда не позволяла себе быть слабой. Но в этом мире её больше не было.
Она поцеловала ботинок.
Её губы коснулись холодной кожи, и что-то внутри оборвалось, исчезло, растворилось.
Катя тихо скулила, сжимая его ноги, цепляясь за него, как ребёнок за единственного оставшегося в мире родителя. Её плечи содрогались, она шептала что-то бессвязное, теряясь в истерике, не замечая, что слёзы текут по её подбородку, стекают вниз, смешиваются с пылью на полу.
Анна не плакала. Она знала, что больше нет смысла. Она сама больше не существовала. И если бы Артём в этот момент велел им перегрызть друг другу глотки, они бы сделали это.
Она уже не ощущала себя человеком. Мысли стали размытыми, нити сознания окончательно оборвались, оставив лишь покорность. Она больше не сопротивлялась, не боролась – было только одно желание, одно стремление: раствориться в этом моменте, показать, что она готова быть ничем, если он этого захочет.
Её пальцы сомкнулись на ткани его брюк, медленно, почти нерешительно, но в этом движении не было сомнений. Она скользнула ниже, осторожно, с тихим благоговением, словно это был древний ритуал, в котором не осталось слов – только дыхание, прикосновения, покорность.
Катя, всхлипывая, ещё сильнее прижалась к его ботинку, но Анна уже не слышала её. В этом пространстве больше не существовало других людей, не было ни прошлого, ни будущего, ни даже собственного имени. Только он. Только она.
Она стянула с него брюки, двигаясь плавно, осознанно, без спешки. Всё внутри неё теперь кричало, что ей нужно доказать свою готовность, показать, как далеко она может зайти, чтобы заслужить его одобрение.
Она не поднимала глаз, но каждое её движение говорило само за себя. Дыхание стало глубже, теплее, рваные вдохи превращались в мягкие, тягучие выдохи, в которых сквозила не просто покорность, а что-то большее – то, чего она раньше не знала, не чувствовала.
Её губы разомкнулись, она позволила этому моменту захватить её целиком. Она показала, как ей нравится то, что у нее во рту, как она принимает свою новую роль, как она находит в этом странное, искривлённое удовольствие.
Она больше не пыталась спастись. Она уже не хотела спасения.
Она двигала головой медленно, едва поскуливая, подчёркивая этим движение своего тела, полностью отдаваясь моменту, без остатка, показывая, что ей это действительно нравится, что ей это приятно, что теперь в этом – вся она, её смысл, её сущность, её новая природа.
Её взгляд был прикрыт, губы мягко разомкнуты, дыхание стало глубоким. Всё в ней говорило без слов: она наслаждается этим, принимает это, она нашла в этом своё место.
Артём не двинулся. Он стоял, лишь наблюдая: не вмешиваясь, не прерывая происходящее. В его глазах не было ни удивления, ни торжества – только бездонное, холодное спокойствие человека, который уже знал исход этой сцены задолго до того, как она началась.
Анна продолжала. В её движениях больше не было осмысленности, но не было и автоматизма. Это не было простым подчинением. Она растворилась в происходящем, подчёркивая каждым жестом, каждым выдохом, каждым наклоном головы, что нашла в этом нечто большее, чем просто спасение.
Катя замерла. Пальцы, сжавшиеся на ткани его брюк, вдруг разжались. Голова дёрнулась, будто от удара.
Она смотрела на Анну, и на её лице сменялись эмоции, одна страшнее другой: сначала страх, затем растерянность, потом что-то похожее на брезгливость, а потом… Пустота. Тёмная, вязкая пустота, затопившая глаза.
Её дыхание сбилось, пересохшие губы дрожали. Она не сразу поняла, что плачет.
Горячие слёзы скатывались по её щекам, по подбородку, стекали вниз, срываясь с губ. Она судорожно вдохнула, но это не принесло облегчения. Боль от осознания того, что всё рушится, была невыносимой, разъедающей, пульсирующей в висках, в горле, в кончиках пальцев, что теперь беспомощно сжимались в кулаки.
– Артём… – её голос был глухим, словно пробивающимся сквозь толщу воды. – Ты… помнишь?
Артём медленно перевёл взгляд на неё. Катя вздрогнула под этим взглядом, но не отвела глаз. Она судорожно сглотнула, сделала неровный вдох.
– Помнишь… как нам было хорошо вместе?
Её голос дрогнул, но она не позволила ему сорваться в рыдание, а просто поднялась с колен.