Катя, дрожа, прижалась к Артёму. В её глазах было не сожаление, не жалость – только облегчение, безумное, лихорадочное, пронизанное тем же страхом, который бился в груди Анны.
Артём же молчал. Он стоял спокойно, невозмутимо. Его дыхание было ровным, взгляд ни на секунду не дрогнул. Он не двинулся с места, не сделал ни одного жеста, не сказал ни единого слова.
Анна смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых плавилась надежда, обращаясь в пепел.
– Прошу… – её голос сорвался, когда её рывком потащили к двери.
Она дёрнулась так сильно, что на мгновение вырвала одну руку, ударила кого-то по лицу, почувствовала, как ногти соскользнули по гладкой поверхности маски, но её снова схватили, жёстко, безжалостно, больно.
– Не надо!
Мужчины затащили её в дверь. Она царапалась, хваталась за косяк, пыталась уцепиться ногами за пол, но руки людей в масках были сильнее.
– Артем! – её крик стал истошным, надрывным, полным панического, невыносимого ужаса. Дверь захлопнулась.
Последнее, что увидела Катя, был взгляд Анны – искажённый страхом, переполненный безумием, навсегда застывший в этих нескольких секундах, что растянулись в вечность.
Из-за двери послышались удары: глухие, резкие, безумные. Анна билась в неё, колотила кулаками, царапала ногтями.
– ОТКРОЙТЕ! ОТКРОЙТЕ! ПОЖАЛУЙСТА! ПОЖАЛУЙСТА! – её голос превратился в визг, в истерический, отчаянный плач, что захлёбывался в собственном крике.
Звуки Анны не стихли мгновенно, они разрастались, становились всё громче, надрывнее, будто заполняли собой всё пространство. Она билась в дверь, наносила удары кулаками, ногтями скребла по металлу, в истерике выдыхая короткие, рваные, полные ужаса слова. Она больше не осознавала, что кричит, не чувствовала боли в руках, не думала о том, что её голос превращается в рваный вой, разрывающийся на отдельных звуках.
– ОТКРОЙТЕ! ОТКРОЙТЕ! НЕЕЕЕЕТ!
Глухой звук чего-то тяжёлого, удар о стену, сотрясающий пространство. Движения становились резкими, хаотичными, наполненными отчаянием и инстинктивной жаждой выжить. Она что-то сбросила на пол, что-то сломала, раздался хруст пластика, металлический скрежет, будто она пыталась возвести баррикаду, защититься, отгородиться от того, что сейчас должно было произойти.
– НЕ НАДО! ПОЖАЛУЙСТА!
В воздухе повис странный звук, короткий, глухой, похожий на толчок или удар о стену. Затем последовал ещё один, более резкий, тяжёлый, полный хлёсткой, неотвратимой силы.
Анна вскрикнула, но уже не пронзительно, не с вызовом, а с какой-то удушающей слабостью. Она ещё сопротивлялась, дёргалась, шипела, что-то выкрикивала сквозь истерический захлёб, но удары продолжались. Один за другим. Глухие, настойчивые, подавляющие всё, что в ней оставалось.
Раздался сдавленный кашель, словно лёгкие отказались работать.
Она пыталась вдохнуть, но воздух выходил рваными, прерывистыми рывками, превращаясь в судорожные хрипы.
Ещё один звук. Ещё одно короткое, сдавленное всхлипывание, резко оборванное, будто силы, что держали её, наконец погасли.
Секунду было слышно только тяжёлое дыхание, болезненные судорожные глотки воздуха, сдавленные попытки сказать хоть что-то, выдавить хоть одно слово.
Но голос ослабевал. Хрипы становились тише.
Затем раздался последний вдох, протяжный, болезненный, за которым не последовал выдох.
Тишина наступила мгновенно, плотная, вязкая, не оставляющая места даже для эха.
Катя, сжавшаяся рядом с Артёмом, судорожно втянула воздух, но не смогла выдохнуть. Её плечи содрогнулись, а глаза остались широко распахнутыми, словно она боялась даже моргнуть. Её пальцы инстинктивно вцепились в ткань его рубашки, ногти впились в его кожу, но она не отпускала, не смела даже пошевелиться, пока внутри неё всё неумолимо осознавало: Анны больше нет.
Артём спокойно посмотрел на закрытую дверь. В его взгляде не было тревоги, сомнений, сожаления, да и сам он не выглядел человеком, которому нужно было время, чтобы осмыслить происходящее. Он просто ждал, когда всё закончится, знал, что этого не избежать, не сомневался в развязке. Он выдохнул медленно, глубоко, не спеша, будто только сейчас позволил себе расслабиться, сбросив остатки напряжения, а затем, словно подводя итог всему, что произошло, равнодушно произнёс:
– На этот раз за нас уберут другие.
Катя сидела перед зеркалом, окружённая золотистым светом ламп, мягким, приглушённым, но от этого ещё более стерильным. Гримёрная утопала в роскоши: белые ткани, стеклянные флаконы с духами, серебряные коробочки с украшениями, ровные ряды косметики, выстроенные, как солдаты перед парадом.
Всё сияло чистотой и порядком, выверенным до идеала, словно здесь не могло быть места ни одной неправильной детали. Воздух был насыщен ароматами, пудра смешивалась с запахом дорогого лака для волос, с еле уловимыми нотами розового масла и миндаля, с холодным оттенком мятных леденцов, которые кто-то разжёвывал в соседней комнате. Этот воздух напоминал сладкий, тягучий сироп, застревающий в горле.