Катя проснулась от резкого ощущения пустоты, словно её сознание на мгновение провалилось в черноту, а затем резко вернулось обратно в тело, выброшенное в стерильное пространство белых стен. Потолок над ней гладкий, ровный, безупречно чистый, он давил на неё своей искусственной безликостью, чуждостью, которая делала её существование здесь нереальным, оторванным от времени.
Она лежала на кровати, где тонкое серое одеяло почти не ощущалось на коже. Руки свободны, ноги не связаны, но это не дало ей никакого облегчения, потому что даже эта мнимая свобода кажется обманом, декорацией, за которой скрывается железный порядок, не оставляющий ей ни малейшего шанса на выход.
Она медленно поднялась. Плечи вздрогнули, когда ткань её халата зашуршала в удушающей тишине, которую нарушало только слабое гудение вентиляции, да тонкий металлический звон, доносившийся с другого конца коридора. Возможно, другой запертый пациент, такой же, как она, пытался достучаться до тех, кто никогда не откроет ему дверь.
Катя посмотрела в сторону выхода, где возвышалась массивная белая дверь, глухая, лишённая ручки, почти сливающаяся со стенами. Но она знала, что там, за ней, находится мир, который ей теперь недоступен. Не имело смысла подходить, пробовать, трогать её пальцами в надежде, что она вдруг окажется незапертой, потому что дверь всегда закрыта, а те, кто запирает её, делают это без колебаний, будто ставят точку в её судьбе, оставляя только один неизменный приговор: ты здесь навсегда.
Катя поднялась с кровати. Ноги коснулись ледяного пола, но даже этот холод не заставил её вздрогнуть, потому что всё, что раньше было телесным, исчезло, оставив только оболочку, которая теперь механически двигается, реагирует, исполняет чужую волю, но больше не принадлежит ей. Шаги отдавались глухим эхом, когда она подошла к окну. Тонкие, но прочные решётки закрывали проём, превращая вид за стеклом в иллюзию, в насмешку над её существованием.
За окном простирался живой, равнодушный, полный движения и голосов город, наполненный ритмом, который она больше не слышала, потому что он больше не касался её. Люди спешили по тротуарам, кто-то говорил по телефону, кто-то смеялся, автомобили текли по дорогам, как потоки воды, а над этим всем сияло чистое голубое небо, в котором не было ни единого признака того, что однажды мир содрогнулся, что его расколола на части кровь на мраморе, крики, вспышки камер и белое платье, превратившееся в кусок ткани, пропитанный ужасом.
Катя смотрела на этот мир, который не остановился, не замер в ужасе, не оглянулся назад, а просто продолжил существовать, как будто ничего не случилось, как будто той свадьбы не было, как будто никто не упал на колени, как будто она не сделала то, что сделала.
Она медленно повернулась. Шаги её были неторопливыми, едва слышными, но каждое движение давалось с усилием, будто воздух в палате стал густым, липким, вязким, заставляющим пробираться сквозь него, как сквозь глухую тьму, в которой не осталось даже слабого проблеска смысла. Она подошла к зеркалу, взглянула в него и увидела, как на неё смотрит кто-то чужой, кто-то, кто не имеет права называться её именем.
Лицо в отражении было тем же, что она помнила, но оно больше не принадлежало ей, потому что кожа натянулась на скулах, губы пересохли, волосы утратили живость, а в глазах не осталось ни одной эмоции: ни страха, ни боли, ни ужаса, который разрывал её изнутри ещё совсем недавно.
Она всматривалась в себя, но не могла найти там ничего знакомого, ни одного следа той, кто когда-то жила, когда-то думала, что может смеяться, может мечтать, может любить. Может верить в справедливость.
Губы её шевельнулись, но ни один звук не сорвался, потому что в её голове билось одно-единственное слово, которое сжигало всё внутри.
Катя не отрывала взгляда от экрана, где ведущая с идеальной причёской и безупречно отточенной интонацией продолжала зачитывать официальную версию произошедшего, каждое слово которой было произнесено с хладнокровной чёткостью, превращая реальную трагедию в медийный спектакль, в котором она теперь играла главную роль, но не в качестве жертвы, а в качестве преступницы, чья вина была предрешена без суда и следствия.
– «Катя Громова – недавняя студентка, жестоко убившая бизнесмена Петра Клюева и его сына Артёма Клюева прямо во время свадебной церемонии. Преступление произошло в Центральном дворце бракосочетаний на глазах дипломатов, послов иностранных государств, бизнес-элиты и журналистов», – произносила она ровным, чуть замедленным голосом, создавая у зрителей впечатление объективности, будто эта версия событий не подлежала сомнению, будто всё уже было разложено по полочкам, доказано, подтверждено, а любые вопросы, которые могли возникнуть, просто не имели значения.